Юрий Казаков и Валентин Берестов
Жизнь их часто сводила рядом, но они никогда не сходились. Тесно сближала, но никогда — до приятельских чувств. Порой они просто шли по следам друг друга, но никогда не осознавали, что это так… В Поленове и Тарусе они непременно должны были встретиться, но этого чудом удалось избежать.
Берестов числился частым поленовским гостем с 1954 года, Казаков — с 1958-го. Оба в осенне‑летние сезоны столовались там ни один раз, но как‑то умудрились не пересечься друг с другом. Даже поднимались на одной и той же старенькой плоскодонке с Фёдором Поленовым по Оке по одному и тому же маршруту — Бехово‑Алексин‑Калуга, но Берестов — в 57‑м, а Казаков — годом позже — в апрельское половодье 58-го.
«О встречах папы с Юрием Казаковым в Поленове я ничего не знаю», — растерянно признаётся Марина Берестова. Хотя приводит в своей книге «Профессия дочь» массу интересных подробностей о более чем тридцатилетней привязанности всей семьи Берестовых к поленовскому дому на Оке. Тому самому, что многие годы давал временный приют и Казакову (впрочем, тот позже переключился на Марфино и Тарусу). Обоим в Поленове, по идее, должно было хорошо работаться. Хотя всё оказалось гораздо сложней…
«…Там добрые ивы дрожат над Скнижкой каждым листочком, закрывают её от солнца, укрывают от дурного глаза», — бодро пробует в Поленово в 1960 году свои силы сказочника Берестов. А в 1964-радостно рапортует жене:
«Ну вот я и в Поленове. И, как я и надеялся, работаю. Даже проснулся с желанием работать. Спал я на диванчике у Дмитрия Васильевича, а сейчас сижу на южной веранде…»
Видимо, на том же самом диванчике в 1960 году стелили и Казакову, но тому почему‑то работалось в Поленове гораздо сложней.
«Гоод моооорнинг! — с деланным оптимизмом пишет он из Поленова Марине Литвиновой. — Сюда тебе показываться не стоит. Тут плохо. Во многих смыслах. Во‑первых, я живу в самом поленовском доме, в комнате без печки, но с умывальником зато. Во‑вторых, как‑то я себя чувствую не в своей тарелке — гость, чорт меня побери! В‑третьих, Поленово мне в этот раз не показалось. Вышел сегодня, походил, позевал и назад. И целый день спал. С 12 до 7. Не работается…»
«Отдыхаю активно, до усталости, — продолжает оповещать семью о поленовских прелестях Валентин Берестов. — Если собираю грибы, то ноги гудят, круги перед глазами, ночью трещит голова, как с похмелья. Утром лихо колю и пилю дрова…»
Не так с грибами и совсем остальным у Казакова:
«Грибов здесь полно. Но мне их не надо, и собирать не хочу — нечего мне с ними делать… Вообще я тут долго не насижу…»
У обоих оказалось не только разное Поленово, но и совершенно непохожие Тарусы. У Берестова — в обоих случаях поэтический фейерверк, розыгрыши, стихи, прогулки по Оке, весёлый шум… У Казакова — уединение, охота, лес, река, суровые мужские посиделки, тишина и припадание к живительным истокам чей‑то затаённой мудрости. Парадокс, но будучи периодически почти полтора десятка лет в соседях у Паустовского Валентин Берестов, похоже, так ни разу и не ощутил в себе потребность посетить великого мастера. Того самого, без веского слова которого многое не складывалось в жизни Казакова.
В конце концов и в те же самые «Тарусские страницы» мог бы первым ворваться Берестов, а не Казаков. Во всяком случае, хотя б по стажу пребывания в около тарусских весях. Пусть с чуть поипоздавшим к моменту выхода опального альманаха, но всё равно довольно смелым своим стихотворением «Подтекст»:
В моих стихах подвоха не найдёшь.
Подспудно умным и подспудно смелым
Быть не могу. Под правдой прятать ложь,
Под ложью правду — непосильным делом
Считаю я. Пишу я, что хочу.
О чём хочу, о том и промолчу.
Ну а подтекст, в отличье от подвоха,
Стихам даёт не автор, а эпоха.
И тем не менее в орбите близкого по духу Паустовского Берестову оказаться не довелось. Как и — в поле притяжения иных участников нашумевшего сборника, в числе которых наибольшее число партийных тумаков посыпалось как раз на голову Казакова. Подтекст хотя бы его безжалостного «Запаха хлеба» или жуткого своим тихим раскрестьяниванием рассказа «В город» вывел из себя почти всё политбюро.
И Казаков, и Берестов, не пересекаясь, соседствовали и в детской литературе. Например, в юбилейной «Мурзилке» за 1974 год оказались даже на одной полосе. Как постоянные детские авторы журнала. Берестов — под номером 27, Казаков — под 62. И вновь близость эта оказалась искусственной. Слишком нехарактерной для обоих.
Как в том же поезде «Литературной газеты», что в 1959-ом долго колесил по Сибири, загнав на много дней в одно купе двух сверхталантливых тарусско‑поленовских антагонистов.
«…дико ругался с Берестовым и всеми остальными…», — делится в письме впечатлениями о поездке Казаков.
«Про десант “Литературной газеты” хорошо помню папин рассказ, — вспоминает Марина Берестова. — О том, как они с Казаковым сначала ссорились, потом мирились. Папа обычно его рассказывал, когда говорил об истории его стихотворения „Жить‑жить‑любить”. Есть видео, где он рассказывает всю историю…»
Видео не нашлось…
Но стихотворение, датированное 1959 годом — временем совместного с Юрием Казаковым сибирского вояжа — осталось:
«Жить‑жить‑любить! Жить‑жить‑любить!» —
Звучит из чёрного куста.
«Жить‑жить‑любить! Жить‑жить‑любить!» —
Как эта песенка чиста!
А где ж певец? «Жить‑жить‑любить!»
Подходим ближе. Вот те раз!
А он своё «жить‑жить‑любить!»
Свистит и не боится нас.
Чего бояться? Жить‑любить!
Любовь — и больше ничего!
Но погляди — «жить‑жить‑любить!» —
Кружит подружка близ него.
Пускай кружит! «Жить‑жить‑любить!» —
Он так искусством увлечён —
«Жить‑жить‑любить! Жить‑жить‑любить!» —
Что и её не видит он!
Можно фантазировать, что имел в виду автор. Если, конечно, не брать в расчёт, что кого имел в виду — уже известно. В любом случае, реакция Казакова на это скрытое посвящение неизвестна. Да и, похоже, ему это было совершенно неинтересно. Слишком разные. «Они сошлись — вода и камень…»
«Мне так очень понятно, почему их отношения не сложились, — говорит писатель Дмитрий Шеваров. — Во‑первых, Валентин Дмитриевич чурался выпивки, а Юрий Павлович был очень к ней расположен. Во‑вторых, оба были прекрасными рассказчиками и оба привыкли быть в центре внимания, и тут могла возникнуть взаимная ревность. В‑третьих… Ну в общем, причин личного свойства было много».
При всей природной «калужскости» Валентина Берестова он почему‑то миновал одну из самых пиковых её вершин — феномена литературной Тарусы. Причём, находясь многие годы, по сути в эпицентре этого уникального явления. Более того — то и дело вольно или невольно соприкасаясь с носителями этой яркой писательской субкультуры, одним из наиболее могучих выразителей которой был его ровесник, нечаянный попутчик, вынужденный соратник, а иногда и просто скандальный сосед по купе — великий прозаик Юрий Казаков.
Юрий Казаков и Юрий Щербаков
С Тарусскими весями Юрий Казаков был связан более 15 лет: с весны 1958 года и до 1973 года, как минимум. Периодически приезжая для работы то в Поленово, то в Марфино, то в Тарусу. Останавливался, когда на день‑два, когда на месяц, а когда и на осень, зиму и весну впридачу. Как это, было, например, в 1962–1963 годах. Писателя с его мамой привечали в доме театральных деятелей Щербаковых — Юрия Борисовича и Татьяны Владимировны.
Дом под Воскресенской горкой с живописными видами на Оку долгое время был точкой культурного притяжения. Хозяева слыли интеллигентными, открытыми и приветливыми людьми. Что, очевидно, и заложило основу многолетней тесной дружбы Юрия Казакова с хозяином дома Юрием Щербаковым. И одним из поводов тесного общения и переписки стали не только культурные явления в Тарусе, но и чисто бытовые, связанные с длительным проживанием писателя в доме Щербаковых на ул. Декабристов, 2а.
Недавно внучка Татьяны Владимировны и Юрия Борисовича Щербаковых — Катя показала нам ранее неизвестные письма Юрия Казакова своему дедушке — Юрию Борисовичу. Приведём с её согласия некоторые из них:
Письмо первое:
«Дорогой Юрий Борисович!
Как‑то Вам работается на новом месте? Был в, Крыму, в Одессе, в Измаиле, в Вилкове, опять в Одессе, а теперь вот в Пицунде. Впечатлений масса и отогрелся я здесь за всё лето.
Теперь о деле. Мама пишет из Тарусы, что плотник кухню недоделал, с тех пор, как вы уехали был один раз и больше не появлялся. Мало того — в доме не закрываются рамы и осели двери (двери Вы ещё тогда просили его подстругать). А насчёт рам дело обнаружилось только теперь, когда пришла нужда их закрывать. Потом я заметил один важный недостаток — во всём доме, кроме одной комнаты нет форточек. Как же это Вы недоглядели? Но это так — к слову. А вот, как быть с плотником? Мы не знаем, где он живёт. Вы знаете? Напишите в Тарусу.
Мама начала выкапывать гладиолусы, потом будет прикрывать розы. Так что в этом смысле — всё в порядке.
Дров так и не привезли. Мама договорилась с Промкомбинатом. А вас (неразб.) надули с Борятиным — дороги туда не было всё лето и осень, т.к. поднялась вода в Таруске.
Итак пишите. И вообще — как жизнь, как устроились, как Ваш сценарий, какова квартира.
Ваш Ю. Казаков.
В Тарусе буду в конце октября.
Будьте здоровы, успехов Вам и привет Т. В.»
Письмо второе:
«Дорогой Юрий Борисович, я в Тарусе. С домом всё в порядке, был в отпуске папа и всё сделал, т.е. двери и рамы — всё уже закрыто и заклеено. В Тарусе всё были дожди, грязь, конечно, наступает самое тёмное время, отпуск мой прошёл, опять надо работать, чего‑то писать.
Дров ещё нету, но после праздника я переберусь окончательно и буду надоедать всем, пока не выбью дрова.
Розы закрыты, луковицы выкопаны. Яблонь и сирени не привозили, верно уж и не будет — зря, значит, Вы копали.
Ну, будьте здоровы, всего доброго. Привет Т. В. Пишите.
Ю. Казаков.
27. X.62.
Плотник так и не появлялся».
Письмо третье:
«Дорогие Юрий Борисович и Татьяна Владимировна!
У нас всё в порядке. Дом пока не сгорел и не развалился. Единственное разрушение Т. В.наверное видела: на кухонной плите возле дверцы отвалилась штукатурка. Но это она сама, подлая, мы ей‑богу, её не отбивали. Больше пока с домом ничего не произошло.
Но этот дом ваш ужасно холодный и сырой. Сырой наверное потому что стоит на сыром месте, и всё лето и осень лили дожди. А холодный — потому что полы не утеплены и очень дует из подполья. Но пока терпим. Это я вам говорю на будущее, чтоб вы знали.
Дров ещё не привезли. Только те, что от вас остались, да ещё маме осенью привезли воз отходов из промкомбината — тем и топим. Обещают со дня на день, но не везут.
Зимы не было до конца декабря почти, а потом повалил снег и стукнули морозы — до 25. Дней пять уже солнечные дни, мороз и полно лыжников за окном, а я корплю над машинкой.
Розы ваши мы завалили снегом совсем, их теперь и не видно. Ходит в гости к нам некий кот. Чтобы он не гадил ночью в доме, я его выпускаю. Но он никуда не уходит, а сразу же лезет в дыру под террасу, всю ночь сидит под домом и гоняет мышей.
Мышей теперь вроде не слыхать, а то сперва здорово взялись за дело и многое погрызли (в тамбуре) и попортили.
Дела мои идут пока хорошо, чего и вам желаю. Рассказы — несколько штук старых, давно написанных и нигде не шедших — рассказы эти теперь помаленьку расходятся. Один даже в «Правде» напечатали, а ведь ему шесть лет уже, этому рассказу. Даже в Тар. страницы побоялись почему‑то взять его.
Новый год встречали мы в Тарусе. Я замешкался, не успел купить ёлки в культмаге, пришлось мне, яко тати, идти на курган за ёлкой, пилить её там и потом тащить через весь город. Но ничего, всё обошлось, не остановили. Зато теперь ёлка в доме, не чета культмаговским.
В прошлом году я накатал ещё рассказик про тарусский апрель, про охоту и должен он пойти в «Огоньке» в номере 2 — если выйдет и если будет охота прочтите.
Ну вот пока и все новости.
С Новым годом, новым счастьем! Желаю вам всем здоровья и больших успехов.
4 янв. 1963 г.
Ю. Казаков.
P.S. Я не разобрал номер квартиры, поэтому посылаю письмо на театр».
Письмо четвёртое:
«Дорогие Юрий Борисович и Татьяна Владимировна!
Ах, и замучился же я с домом! И теперь раздумал покупать какие‑либо дома. Весь январь и половину февраля здесь стояли сильные морозы, по ночам доходили до 35–40 градусов. Печи приходилось топить по два раза каждый раз по 2 с половиной! И всё равно по утрам всё замерзало, даже вода в вёдрах, и пар валил изо рта и страшно было вылезать из‑под одеяла. Так что я теперь точно знаю, что такое дом. Сейчас правда морозы свалились и стало полегче.
Но не в том суть, а в том, что я всё‑таки поработал здесь так, как не работал бы в Москве, за что примите мою признательность и благодарность.
Дело к весне, дров мы достали две машины, думаю, хватит, даже м. б. останутся. Дом в потом порядке. Я вас попрошу отвечать мне, а то я не не знаю, получаете ли вы мои письма. И попрошу заблаговременно известить нас о дне вашего приезда, чтобы мы смогли вовремя перевезти в Москву свои вещи и подготовить дом.
Снегу подваливает. Зима всё‑таки была хороша — светлая и крепкая.
В начале марта недели на две я м. б. уеду в Стокгольм, но в это время тут поживёт мама, так что дом без присмотра не останется.
Как дела, Юрий Борисович? Как вообще жизнь в Минске? Напишите поподробней, не ленитесь.
В Тарусе всё по прежнему, все живы‑здоровы. Паустовский сейчас в Переделкине, в марте хочет приехать в Тарусу. У меня оч. большой успех во Франции. Издали они там книгу моих рассказов и обалдели, такое дело, а я радуюсь, не всё же им нас обалдевать.
Пишите же, не забывайте меня грешного.
Самых больших успехов и здоровья!
Ваш Ю. Казаков.
P.S. Как Ваш желудок, Ю. Б.?
19.II.1963.»
Письмо пятое:
«Дорогие друзья!
По всему — весна. Но — небывалое явление — страшные морозы. Ночью доходило до 30 градусов.
Как вам это нравится?
Но дом вроде бы просох, т.к. стекла сухие и прозрачные, тогда как в декабре всё зарастило льдом, а на внутренних стёклах вода бежала. Приехала А. С.и мы теперь топим с ней наперегонки, по утрам только дым валит изо всех труб.
Работа моя подвигается туго, в Швецию я не поехал, теперь у нас с этим делом (т.е. с загранпоездками) плохо.
Тут в Тарусе возможно скоро прибавится ещё один писатель — хочет покупать дом Юлиан Семёнов, уж присмотрел на Пионерской, 3, не знаю, сторгуются ли. Аркадий Акимыч шумит, как и раньше, только Валя его забросила, сидит и в кармане его 20 коп. Но не сдаётся, играет на скрипке, рисует и пишет. Меня тоже все бросили, я тоже один и в кармане тоже 20 коп. А на скрипке я не играю и не рисую. Плохо дело! Сколь непостоянны и ветрены женщины, как я погляжу.
Ну‑с во Франции получил я премию — за лучшую иностранную книгу — это, по‑моему, первая премия такого рода, которую получил советский писатель. Что же я? Бурею, конечно. Издаюсь вовсю по заграницам, да ведь за морем телушка‑полушка, и толку мне от всего этого мало, а так только — моральное удовольствие.
Приёмник ваш поломался, но я его не ломал, это он сам. Уехал я в Москву дня на два, когда уезжал, он работал, приехал, включил… Диапазоны не включаются, видно что‑то там с контактами произошло. Много раз звонил я здешнему «мастеру» Лупскому, он всё обещал, так и не пришёл. Тарусяин, одним словом. Что теперь делать, ума не приложу, из Серпухова что ли звать? А без музыки скучно. Ну вот, больше новостей нет, остальные новости читайте в газетах.
Всех вам благ, здоровья и успехов.
Пишите. Письмо Ю. Б.я получил.
Спасибо.
Ю. Казаков
21. III.63. “
Юрий Казаков и Борис Зайцев
Судьба сводила их не раз. И, как правило — заочно. Единожды только — наяву: в конце 60‑х в Париже, когда Юрий Казаков постучался в дверь уважаемого классика, дабы расспросить Бориса Зайцева, старейшину русской литературной эмиграции, о другом великом изгнаннике — Иване Бунине. Но это было уже в финале истории соприкосновения двух выдающихся литературных биографий: Бориса Зайцева и Юрия Казакова. До этого они не виделись ни разу, хотя исхаживали порой вполне себе идентичные пути. И главным образом соприкасающиеся с вдохновляющими своей красотой Окскими далями.
Оке Борис Зайцев был обязан первыми импульсами своего литературного творчества. Когда, будучи ещё совсем мальчиком, был очарован красотой Оки близ маленького именьица Будаки, что его отец, горный инженер на Мальцовских заводах, прикупил под боком у Калуги в качестве летней резиденции для своей семьи.
«Есть места на земле, — пишет в своей знаменитой тетралогии “Путешествие Глеба” о Будаках Борис Зайцев, — как бы уготованные душе».
Может быть именно здесь, отмечает писатель, и «проявился в нём впервые дурман мечтательности». То есть — зародился будущий литературный классик Борис Зайцев.
Интересно, что тем же обстоятельством, а именно — близостью к чарующим Окским берегам — мы обязаны и становлению другого литературного классика — Юрия Казакова. Тот прикипел к самой русской из русских рек три четверти века спустя, остановившись сначала на время в Тарусе, потом — в живописной деревне Марфино, недалеко от Тарусы. И тот же результат: рождение нового литературного классика под благословенный плеск прибрежных окских волн, которому мы обязаны и появлением рассказа «Трали‑вали», и «Северного дневника», и самого «казаковского», как именовал его сам автор, рассказа «Осень в дубовых лесах». Именно в «Осени…» родившейся здесь, на берегах Оки, и произошла вспышка самостоятельного, ни на кого не похожего, литературного феномена — стиля «нежных и дымчатых» казаковских рассказов.
«Я хочу купить себе тут дом, так мне нравится в Марфине, — пишет Юрий Казаков в одном из писем. — Как здорово! Такие дали, такие детали, что ай люли! Я дрожу…»
Приглашает Паустовского сюда и в шутку предлагает меняться: он покупает неказистый дом Паустовского в Тарусе, а взамен дарит Константину Георгиевичу красоты Марфино и окских берегов впридачу.
Примерно так или почти так приворожила Ока и старшего товарища Юрия Казакова — Бориса Зайцева. Но — много раньше.
«Что может быть важного или значительного в трёхмесячном пребывании мальчика с матерью и сестрой в глухом именьице под Калугою, в восьмидесятых годах прошлого века? — пишет Борис Зайцев. — Ничего замечательного! Замечательно разве лишь то, как расцвёл, после яблонь, жасмин под окнами, белыми с золотом цветами. Как по всему дому этим жасмином благоухало — ветви с цветами прямо лезли из окон в комнаты. Как блестел самовар на балконе, и налево, в прорубленный среди лип просвет, сияла Ока. Замечательно было — среди цветущих вишен, слив, яблонь, при тихом гудении пчел пройти по дорожке к дубу. Тропинкою вдоль частокола повернуть вправо, под теплым солнцем сквозь облачка высокие, в теплом, райски‑благословенном благоухании сада дойти до калитки в частоколе — отворить её, выйти. Там под клёном скамеечка. И вот пред тобой Божий мир! Вот он, тут!»
Мы идём тем же крутым спуском к Оке. Вокруг — долговязый липы (которые сегодня никто, конечно, не прореживает), раскидистые клёны и старые расколотые дубы. Пытаемся среди них угадать тот, что служил навигатором будущему писателю в детстве. Может — этот, а может — тот… Есть просто древние. Кто знает, не касалась ли рука маленького Бори именно его.
«И всего, может быть, замечательнее Ока, — продолжает вспоминать Борис Зайцев, — к которой можно сбежать по крутому спуску — она делает здесь плавную, как бы зеркальную излучину, удаляясь направо к Серпухову, налево к Калуге».
Юрий Казаков не единожды мысленно и наяву возвращается к Оке, всякий раз тоскуя о том, сколь по сердцу были ему эти места, и что жизнь не сложилась так, чтобы остаться тут навеки.
«У меня вот только что родилась гениальная идея, — пишет в одном из ранних писем Юрий Казаков. — По приезде в Москву и при отъезде в Тарусу, я еду не через Серпухов, а через Калугу. Там я иду в Калужск. отд. Союза писателей, становлюсь на колени и бью челом насчет того чтобы они вошли в Калужское земство чтобы оно мне разрешило построиться в Марфино Ух!..»
Ока опоясала и связала судьбы двух выдающихся русских писателей. Не только их, но их — в первую очередь. Наделила вдохновением. Зарядила творческим запалом на годы вперед. Может быть — на всю жизнь. Юрий Казаков будет до смерти тужить по Оке, вспоминать её и в рассказах о Франции, и северных историях и в письмах из Абрамцево, где всё вроде бы хорошо, кроме одного — нет рядом любимой Оки: хоть, как в том же Поленове, или — Тарусе, или — в Марфино.
Борис Зайцев и через полвека не допустит ни одной неточности в подробнейших мемуарах о своих благословенных детских мгновениях в Будаках, в окском имении отца, что яркими мощными вспышками осветили дальнейший творческий путь выдающегося русского литератора.
Места на Оке, где «открылся Божий мир» выдающимся русским прозаикам, и по сей день никуда не делись и, дай Бог, останутся здесь навсегда. Одна печаль: памятных знаков о принадлежности их к рождению великой русской прозы — пока что никаких…
Юрий Казаков и Юрий Коринец
Без его забавных стихов и умных рассказов уже давно научилась обходиться детская литература. Его блестящие «Триста тридцать три жильца» или «Подслушанный разговор», похоже, навсегда вытеснены «Дядей Стёпой» и «Мистером Твистером», а увлекательные «Привет от Вернера» и «Там вдали за рекой» — «Витей Малеевым…» и «Денискиными рассказами». Его ярких произведений нет ни в школьных программах, ни в планах известных издательств. Сегодня его многие просто не знают: ни взрослые, ни дети. Хотя овладевать вниманием он умел и тех, и других. И среди них — людей вполне выдающихся.
Стоит сказать, что его ближайшим другом по Литинституту и неизменным спутником по бесчисленным речным, морским и пешим скитаниям был гениальный однокашник Юрий Казаков, то и дело упоминавший в своих письмах имя своего старшего приятеля.
«Летом с детским поэтом Ю. Коринцом ездил на север — реки Сухона, Северная Двина, Онега, Белое море, Кольский полуостров», — пишет Казаков в 1957 году Константину Паустовскому.
В другом письме оповещает своего учителя о вояже с тем же Коринцом в Ленинград. В переписке 1958 года с Тамарой Жирмунской жалуется на своего приятеля, что тот увязался с ним в Тарусе в гости к Паустовскому и не дал возможности поговорить с мэтром по душам.
Впрочем, это не помешало друзьям‑приятелям совершить весной этого же года большой речной поход из Тарусы в Калугу, встав под начало опытного флотоводца Фёдора Поленова. Тот на своей моторной плоскодонке поднял за несколько дней по Оке неразлучный поначалу писательский тандем — сначала до Калуги, а потом — до устья Угры, упершись в маленькую пригородную деревню Плетеневка, где будущие большие писатели и заночевали. Что стало для калужан, по сути, единственным свидетельством пребывания двух талантливых литераторов — Юрия Казакова и Юрия Коринца — в Калуге.
Оба — коренные москвичи: Казаков — с Арбата, Коринец — с Кузнецкого моста, с элитных наркоминделовских вотчин. Одновременно, в середине 50‑х попали в Литинститут, поплутав прежде по разным профессиональным пристанищам: Казаков — строительным и музыкальным; Коринец — шахтёрским и рисовальным. Плюс — по каждому пробежал леденящий холодок репрессий. По Казакову — косвенно через ссыльного отца. По Коринцу — непосредственно через расстрелянных родителей‑дипломатов и собственный 10-летний срок ссылки на Карагандинские копи.
Оба почти одновременно, с институтской скамьи, выстрелили первыми талантливыми литературными вещами. И в 1958-ом были приняты в Союз писателей СССР. Коринец — с яркими детскими стихами, Казаков — с не по‑детски серьёзной прозой про этих самых детей.
Оба оказались фанатами дальних скитаний: Казаков — больше с ружьём, Коринец — главным образом с удочками. Маршрутам этим не было границ: от Белого моря — до Чёрного, от Оки — до Северной Двины и обратно.
В предисловии к одной из книжек Коринца Юрий Казаков с восхищением отметит редкий талант своего спутника — вездесущность и непоседливость. Угнаться за Коринцом, действительно, было непросто. О чём Казаков даже посетовал в одном из писем Паустовскому: мол, Коринец опять спешно умотал на Север, не дождавшись его, Казакова, как договаривались…
Собственно, всю науку странствий Юрий Коринец ярко изложит в своих автобиографических повестях «Там вдали за рекой» и «Привет от Вернера» — очень сочных, стильных и поучительных. Хотя — и политизированных изрядно. Что поделаешь — веление времени.
И, тем не менее, книжки Юрия Иосифовича и сегодня способны увлечь и захватить читателя. Причём, не только детского, но и взрослого. Скажем — с точки зрения исторических, социальных и бытовых подробностей раннесоветской эпохи. Рассмотренных к тому же зоркими глазами детей: что такое коммунальная квартира? как чадит и гудит примус? как многочисленные соседи уживаются на одной коммунальной кухне? что такое общественное мнение? как гоняли московские лихачи? кто такие бывшие собственники и почему их в те годы обязательно надо было именовать кровопийцами? Или — детский взгляд на то, что шёпотом тогда именовалось «войной в Испании», или напротив громко и звонко — «Севморпуть». Попутно изложить интересные сведения: об искусстве ужения лещей и ершей, науке разведения костров в походных условиях, тонкостях посещения балетов в Большом театре и старых партийцев — в Кремле. Попутно познакомить читателя с азами немецкого (почти родном для Коринца языка), на котором бойко изъяснялись главные герои его лучшей повести «Привет от Вернера».
Можно, впрочем, попытаться отыскать в детской прозе Юрия Коринца и недетские нотки, учитывая, что речь в его автобиографичесих повестях идёт о времени, приходящемся на самый пик сталинских репрессий, отнявших обоих родителей у автора. Наверняка, что в элитном Доме на Набережной, куда впоследствии переселилась семья будущего писателя, стучали по ночам в двери и выводили из подъездов под руки высокопоставленных жильцов, но в книгах Коринца вся эта жуткая эпоха была отмечена лишь одним загадочным выстрелом в квартире, когда пожилой сосед — отставной военный — сводит счёты с жизнью с помощью своего именного браунинга. А другой высокопоставленный сосед начинает присматриваться к освободившейся жилплощади…
Впрочем, в начале своего литературного пути Юрий Коринец, может быть, и пытался избежать конформистской колеи и отметился (хотя и довольно скрытно) очень сильными стихами в стол. Наверное, есть смысл привести их полностью.
СТИХИ О ВШАХ
Я жил тогда в далёком Казахстане,
Был спецпереселенцем на колхозном стане,
И были у меня свои заботы:
Как убежать от вшей, не от работы.
Я одиноким быть, я голым быть старался,
И убегал к реке, и раздевался:
я снимал с себя овчинный полушубок без рукавов,
брезентовые штаны и валенки — больше на мне не было ничего —
А дело было осенью, в то время,
Когда мне солнце еле грело темя,
И то на солнцепеке, в тишине,
Под кустиками, где теплей вдвойне.
Тут человеком был я!
Всё с себя срывал,
И вас я — вши мои — не забывал:
Я мстил вам, вши,
Я мстил вам от души,
Я помнил, как друзья мои лежали,
Когда вы их в могилу провожали:
Как в волосы запархивал снежок
И покрывал разлуку белой тенью,
И собирались вши на лбу в кружок,
Иль в звёздочку — смотря по настроенью.
Главные, однако, публикации поэта пришлись не на самиздат, а на журнал «Мурзилка». Я с интересом листаю сегодня хранящуюся у меня в гараже подшивку — времён начала 70‑х. И вновь оба спутника вместе: ставший впоследствии классикой «Глупый Чик» Казакова перемежается здесь с удивительно удачными «Четырьмя сёстрами» Коринца. Впрочем, сплочённости этой не суждено будет сохраняться долго: два неразлучных поначалу литературных таланта постепенно охладеют друг к другу. Казаков постепенно перестанет упоминать имя Коринца в своих письмах. Последним станет что‑то вроде «бог ему судья». Коринец и вовсе ни разу не упомянет в своих записках имя своего выдающегося попутчика по длительным странствиям…
Распавшийся тандем, тем не менее, не обесценит талант каждого из его участников в отдельности. Хотя и будет продолжать ложиться тенью на обоих, долгое время близких Юриев: Казакова и Корица. Тенью — забвения. Выйти из которой, как показала жизнь, порой бывают трудно даже самым талантливым творцам…
