3
АНГЕЛУС СИЛЕЗИУС И РИЛЬКЕ
Волшебный камень, лучевидно освещающий мозг, переливается множественностью огней, словно наполненный смыслами, какие так сложно постичь:
Ты смотришь в небеса? Иль ты забыл о том,
Что Бог — не в небесах, а здесь, в тебе самом?
(пер. Л. Гинзбурга)
Открывая в себе Бога, как декларировал Ангелус Силезиус, видевший не доступным большинству зрением, вступишь в собор Рильке, где стихотворение‑вещь, озвученная необыкновенной воздушной каменностью, растворяется в тебе, подтверждая сказанное силезцем:
В тех городах старинных, где дома
толпятся, наползая друг на друга,
как будто им напугана округа
и ярмарки застыла кутерьма,
как будто зазевались зазывалы
и все умолкло, превратившись в слух,
пока он, завернувшись в покрывало
контрфорсов, сторонится всех вокруг
и ничего не знает о домах:
в тех городах старинных ты бы мог
от обихода отличить размах
соборов кафедральных. Их исток
превысил всё и вся.
(пер. К Богатырёва)
Камень и парение — как сочетаются они? как тугая, мешок её, плоть с отблеском Бога в тебе: а все формулы Силезского вестника лапидарны, как отказ от иллюзий:
О, муж, ты с бытием извечным жаждешь встречи?
Тогда сомкни уста и воздержись от речи.
(пер. Ж. Баймухамедова)
Мощь замкнёт уста: нужна тишина, та волшебная тишина, что творит миры, из которой возрастают волнующие созвучия, та, которая противостоит чарам сирен, являясь изнанкой их пенья — у Рильке:
…а слова — поглощают тишь в самозабвеньи,
весь простор заполнившая тишь,
словно тишина — изнанка пенья,
пред которым ты не устоишь».
(пер. К. Богатырёва)
Пропитываясь тишиной Ангелуса Силезиуса, постигаешь:
Всевышнему имен находят люди много,
Но ни в одном из них признать не могут Бога.
(пер. Ж. Баймухамедова)
Ассоциативность ряда вытянет из сознания, пропитанного субстанцией культуры, тетраграмматон, начертанный пражским ребе на лбу страдальца Голема: о котором едва ли слышал Иоганн Шеффлер, о котором не мог не ведать Рильке, свободно перемещавшийся в лабиринтах любой культуры.
Из камней запредельности Силезский вестник добывал формулы духа:
Основы нет у Бога, он неизмерим!
Попробуй же понять, Дух существует с ним.
(пер. Ж. Баймухамедова)
Дух соединяет их словно: дух — совершенно не определить, сложнее куда, чем пробовать перевести в слова сущность сознанья — дух соединяет их мистическими дугами, свободно проходящими через времена: Ангелуса Силезиуса и Райнера Мария Рильке…
…монах, говорящий с Господом на равных: так, будто его жизнь — монашья, почти‑духовно‑монаршья — настолько соединена с Субстанцией субстанций, что и разговор подобной — не чудо в утлой, как челнок, келье, а естественность дыхания:
Господь, сосед, когда Тебя бужу
сердцебиеньем, Боже, — замираю:
услышу ли Твое дыханье? Знаю,
ведь Ты один. Я в зал вхожу.
Кто даст воды Тебе? Я — рядом, весь
вниманье, слух. И — жаждущий — Ты всюду.
Не сплю я, слушаю. Яви мне чудо.
Я — здесь, я — здесь!
(пер. А. Прокопьева)
Чудо нужно…
Пчелы летят: отличные от привычных, чуть мохнатых, жалят пчёлы неожиданных смыслов:
Бездеятелен Бог в своих трудах, заметь:
В его делах — покой, и в жизни его смерть.
(пер. Ж. Баймухамедова)
То есть — только смерть предстаёт проводницей к Богу.
Прекраснокудрая подруга в миры иные поведёт.
О Силезском вестнике неизвестно почти ничего.
О Рильке много.
Интересно, как бы воспринимались монументальные его, готические стихи, коль не лежал бы на них отблеск конкретной жизни?
Поэтическое богословие Силезиуса порой — запутано, так символично переводили видения свои в реальность прозаических текстов Рейсброк Великолепный и Якоб Бёме; но за запутанностью этой, коль пройти, держась за нить, что прочнее каната, вспыхнут золотые огни:
Ничто не познается в Боге: Он — Одно,
Ведь то, что в нем самом — собою быть должно.
(пер. Ж. Баймухамедова)
Сок Ветхого завета впитан им прочнее, нежели сок Евангелия, которое познавал в большей мере Рильке, всем, впрочем, эпохам уделявший много поэтического внимания.
Жизненная мелкость претит: посему:
Так Ангел Ветхого Завета
Нашел соперника под стать.
Как арфу, он сжимал атлета,
Которого любая жила
Струною Ангелу служила,
Чтоб схваткой гимн на нём сыграть.
(пер. Б. Пастернака)
И, проигрыш оценивая победой, вернее — понимая незначимость даже грандиозной с алгебраической точностью и духовной мощью делается вывод:
Кого тот Ангел победил,
Тот правым, не гордясь собою,
Выходит из такого боя
В сознаньи и расцвете сил.
Не станет он искать побед.
Он ждёт, чтоб высшее начало
Его всё чаще побеждало,
Чтобы расти ему в ответ.
(пер. Б. Пастернака)
Развёрнутый отзвук утверждения Силезца:
Безмерен Бог: но там найдешь его ты меру,
Где мое сердце одержимо им безмерно.
(пер. Ж. Баймухамедова)
Безмерность мерцает — ростом маня, предельным, в который вкладывались оба поэта, и, сколь бы великими не были, чувствовали свою малость, стремясь преодолеть её — волновым светом невозможности.
4
РИЛЬКЕ В РОССИИ
Рильке любили в России: как он любил Россию: в советской, хоть и едва ли в словесной живописи поэта можно было обнаружить тему сходство с тогдашней идеологией, вышло более десяти книг: при чём, кто только не переводил!
…молодой человек в плаще и широкополой шляпе вступает в страну, представляющуюся ему глобальной Тайной, приезжает в неё, завороженным Китежом своеобразия и силы, сулящим лучевые, световые бездны миру.
Какие: он не понимает, чувствуя так.
Общается со Спиридоном Дрожжиным: представителем гущи народной, он посещает его, причём изба поэта не могло не показаться Рильке таинственной, соответствующей его представлениям и мечтаниям.
Он общается с Львом Толстым: человеческой громадой, завораживающей мир.
Он встречается с Леоном Пастернаком: молодой Борис видит Рильке, ещё не представляя, как опрокинут его представления о поэзии стихи австрийца, готового впитывать Россию самой сутью сердца: его алхимией и предельной глубиной.
Рильке — полиглот — пишет стихи на русском: немного подправить грамматику, и будут вполне рильковские перлы.
Переводит «Слово о полку Игореве»…
с портрета, исполненного Л. Пастернаком, глядит молодой человек: туманно‑мечтательными кажутся большие его глаза, свидетельствующие об огромной, всемирной душе поэта (в параллель, помимо русского, Рильке специально учил испанский, чтобы читать «Дон Кихота», и датский, чтобы осилить Кьеркегора, чья раскалённая философия была близка ему)…
Он переписывается — позже уже русского визита — с Пастернаком и Цветаевой, боготворившим австрийца; и переписка эта вибрирует стальными и серебряными струнами правды и света, подлинности и глубины.
«О! песнь глубин!» — это Рильке скажет о Будде: но — также мог бы высказаться и о России: непонятной в глубинах, в корневых устройствах мира и самой себе.
Вот его слова о России: «Все страны граничат друг с другом и только Россия граничит с Богом».
Тайная мистика её глубинного, народного выражена отчасти была Спиридоном Дрожжиным, крестьянским поэтом: к которому и приезжал в деревню Рильке.
…реинкарнацию нельзя доказать: как и опровергнуть, но — такая страсть немецкоязычного поэта, такое стремление к другой культуре не свидетельствуют ли о жизни его когдатошней — здесь, в России?
Считал ли, что понял таинственный её код?
Едва ли.
Но тяга к языку и стране, к космосу поэзии её и невероятному ощущению Бога в себе — сохранялась у него до последних дней не длинной его, великой жизни.
