— На корму, ребятки, я разверну судно, запускайте лом на канате, в полуводе сначала попробуем…

            Мы не успели посмеяться над рассказанной Николаем байкой: впереди была не очень‑то лёгкая работа по поиску сетей. Уже третий час мы на разных скоростях нашего небольшого судна боронили глубокие воды Байкала. Белый витой капроновый канат в прозрачной воде просматривался далеко. Он был то на поверхности, то в полуводе, то преломлялся как‑то неестественно, на совсем малой скорости корабля уходил почти вертикально вниз, теряясь в темноте глубины. Мёртвая зыбь волны плавно подымала и опускала корабль. Мы заметили, что качка затихает, и если бы мы зацепили сейчас сети, то без особого труда вытянули их на корму корабля. Но зацепа не было… Мы стояли возле капронового каната, трогали его руками и ждали, когда он натянется от зацепа. Время шло… День уже перевалил за полдень, и капитан Пашка Фоминович сказал:

            — Давайте ещё пару раз пройдём и будем брать курс домой…

            Вдруг Александр Овчинников показал рукой далеко вперёд в синеву по левому борту:

            — Нерпа! Нерпа! Интересно, что она тут делает?

            Мы все посмотрели в ту сторону, куда показывал Александр. Да, действительно в метрах двухстах то появлялась, то исчезала под водой чёрная точка. Гладкие, без белых гребней волны мёртвой зыби то скрывали чёрную точку, то поднимали её выше. Сбавив ход, корабль разворачивался в её направлении. Мы уже без бинокля видели, как нерпа ложиться на спину, поднимает вверх задние ласты. Нам оставалось метров сто до неё, но она нырнула в байкальскую глубину.

            — Всё! — сказал капитан, — теперь минут сорок не увидим её. Интересно, что она делает в наших краях так далеко от лежбища с молодняком? Детки появляются у них в марте, и так далеко нерпа не забирается. У них окот и выращивание молодняка — дело ответственное, потому как нерпа относится к млекопитающим семейства куньих и рожает она в марте. Рыба! Вот что привело её сюда — наши сети! Ищем, ребята, где‑то здесь сети!

            Он опустил свой бинокль, а в это время моторист Николай Демидов закричал с кормы:

            — Зацепили! Сбавьте ход! Есть! Что‑то поймали!

            На наших глазах капроновый белый канат стал медленно напрягаться и растягиваться. Мы все, кроме рулевого, вцепились в канат, с трудом потянули его на себя. Нашими общими усилиями канат медленно стал выбираться из воды.

            Мы все смотрели за корму, куда в тёмную глубину уходил канат. Всё меньше и меньше различался в воде неводной спуск, он уходил куда‑то в невидимое. Создавалось впечатление, что мы поднимаемся над бездной не на корабле, а на самолёте. Моторист Николай заметил испуг в моих глазах и сказал:

            — Привыкнешь… Это эффект чистой воды. Канат просматривается на сорок‑пятьдесят метров, и твой глаз связывает тёмную глубину и то место на корме, где ты стоишь. Под нами мощный слой воды, но она так прозрачна, что наше зрение её не замечает. А вот посмотри, что‑то там далеко внизу во тьме показалось… Сети? Вижу! Сети! Верхние поплавки на тетиве. Поймали!

            Мы, плавно перебирая руками и не давая ослабеть канату, метр за метром вытягивали из глубины пойманные сети. Вот уже первые снасти лежали на корме. Верёвка у сетей, на которой держатся поплавки, называется «верхняя тетива», а на противоположной — «нижняя тетива» — крепятся грузила. Мы тянули только две веревки, но полотна сетей между ними не было.

            Капитан Пашка вначале повеселел, когда появились из глубины верхняя и нижняя верёвочные тетивы, а потом посмотрел на нас и спросил:

            — А где же полотно, ребята, где сам ячейник?

            Вместо полотна сетей мы поднимали на поверхность рваные, кое- где оставшиеся куски сетей, в них иногда попадался морской бармаш, головы объеденных омулей, глубинная рыбка голомянка… Сети были на дне, значит…

            Кто‑то из ребят сказал: — Смотрите, вон опять нерпа за нами следит!

            На зелёно‑голубых, освещённых солнцем волнах уже совсем недалеко, в метрах ста, на нас смотрела гладкая, усатая, с чёрным носом и большими выпуклыми глазами нерпа. Она лежала спиной на волне, подняв передние и задние ласты, её чёрная головка блестела от лучей солнца, похоже, она совсем не боялась нас.

            Пашка‑капитан кинулся к борту катера и закричал:

            — Ты что наделала с моими сетями, шкодница? Двенадцать концов изуродовала, чем я людей кормить буду? Шесть концов вообще не мои, люди дали.

            Он ещё что‑то кричал в сторону нерпы, махал рукой, прицеливался в неё, схватив корабельную швабру. Нерпа, как будто, не обращала на него внимания. Вдруг Александр Овчинников крикнул:

            — Держи, ребята, крепче тетиву — идёт что‑то большое!

            Кряхтя и матерясь на нерпу‑шкодницу, мы всей командой тянули скрученные в один большой клубок сети. Это было всё сорванное с тетивы полотно ячейника.

            — Я убью тебя! — кричал Пашка‑капитан, — Ты съела всю рыбу и сети порвала! Я пристрелю тебя, шкодливая сука! Клянусь мамой, без карабина я не сунусь сюда, и ты получишь от меня пулю!

            — Перестань, капитан! — сказал Николай Демидов, — Это мы вторглись в её воды: она у себя дома. Три дня шторм — конечно, и ей есть хочется. Вот только почему она не уходит от нас, что её держит?

            Капитан стал разворачивать судно. Мёртвая зыбь уже была вдвое слабей. Всё говорило о том, что после трёхдневного шторма воды Байкала успокаиваются. Солнце сияло так ярко, что его лучи, падая на воду, делали её такой же золотой. Только вдали, ближе к мысу Изголовье полуострова Святой нос вода синела. В сизой дымке проглядывался далекий берег, было тихо и тепло. Кто‑то воскликнул:

            — Ребята, смотрите, нерпа за нами плывёт! Вот, нахалка, изуродовала сети, да ещё и пули просит?

            Капитан совсем сбавил ход корабля.

            — Братцы, давайте разберём этот комок сетей! Время ещё есть, на берегу нас вопросами замучают, да и не надо, чтобы посторонние видели.

            Мы взялись распутывать на корме ячейник.

            Если ваши сети посетила нерпа, то вам достанутся дыры, хвосты и головы объеденного омуля. В этих сетях было всё скручено, порвано, полотно было так жестоко изуродовано, что нам пришлось кусками вырезать ячейник. Клубок становился всё меньше, но крупный донный бармаш и останки омуля мешали нашей работе.

            Я первым увидел среди этого клубка маленькую чёрную блестящую ласту и даже не успел удивиться находке.

            — Ребята, — сказал я, — а тут какой‑то зверёк!

            Мы все собрались вокруг находки и стали быстрее разматывать руками эту часть клубка.

            — Детёныш нерпы!

            — Вон она, смотрите, ждёт его! Он дня два уже, как в воде плещется, мёртвый уже, совсем закоченел!

            Об этом мы все догадались сразу…

            В метрах пятидесяти, высунувшись на половину туловища, мать‑нерпа высматривала своего детёныша в комке сетей на нашей корме. Она крутила своей чёрной блестящей головой, на которой большие выпуклые глаза выражали беспокойство и тревогу. Вот почему нерпа не отстает от нас: она ждёт своего маленького нерпёнка, который мёртв — запутался в Пашкиных сетях и, может быть, давно… Она рвала эту смертельную тетиву своим телом. Этот котёнок, подчиняясь инстинкту, плыл за матерью, он тоже хотел есть. Второй месяц этому малышу по возрасту: он уже поменял свою белую шубку на чёрный, отливающий холодным металлом, коротенький мех.

            Нерпа‑мать смотрела на нас… Мне показалось, что она издавала звук. Или это скрипели паёлы нашего корабля? Мать‑нерпа ничего не боялась и находилась уже в метрах тридцати от нас.

            Наконец мы выпутали из омулевых сетей маленькое бездыханное тельце. Нерпа котится в марте — начале апреля: этому котёнку всего около двух месяцев. Далеко же нерпа‑мать заплыла к нам в поисках рыбы! Потянулась к мысу Холодянки или за косяками омуля, что весной поднимаются с байкальских глубин. На Ушканьих островах лежбища нерпы — это в километрах ста от мыса Холодянки, где мы находились…

            Маленькое блестящее тельце лежало на металлическом кирпичного цвета полу корабля, а над ним светило летнее солнце, колыхались зыбкие волны, и столько счастливых дней лета было у жизненной дали впереди. Жаль, что не для этого нерпёнка…

            Пашка‑капитан заорал, обращаясь к матери‑нерпе:

            — Это всё ты! Ты виновата! И сети мои угробила! Вот я отдам тебе твоего детёныша по кускам, получи!

            Никто не ожидал, что он поступит именно так… Он вытащил из камбуза разделочную доску и топорик для рубки мяса, и прямо тут на корме у борта, где нерпа смотрела на своего детёныша, начал рубить нерпёнка. Он отсёк сначала крохотные ласты, может быть, чем‑то похожие на человеческие руки. Мы отвернулись.

            — Подавись, стерва непутевая! — кричал, бешено вытаращив глаза, капитан.

            Он отрубил детенышу голову и бросил матери‑нерпе в море. Кровь от обезглавленного тельца залила доску, пролилась на палубу. Капитан Пашка схватил разделочную доску с телом нерпёнка и выбросил за борт…

            — Это тебе на сон грядущий, будешь знать, как ко мне в сети заплывать!

            Мы увидели искажённое злобой лицо Пашки‑капитана: он был явно не в себе. Моторист Николай Демидов выхватил у него топорик:

            — Командир, успокойся, тут впору плакать, а ты?

            Капитана увели в кубрик, где он ещё долго орал:

            — Сети не ваши, вам всё равно, а я начальству пообещал, что рыба будет!

            Мы поняли, что задание наловить рыбы ему дали начальники колхоза «Байкалец». Особенно инженер по рыбдобыче любил закидывать сети Пашкиной рукой.

            — Смотрите, ребята, она не отстает от нас, надо прибавить ходу, — сказал Николай‑моторист.

            Нам всем было так противно на душе, и уже не радовало тёплое начало лета и красный закат над полуостровом Святой нос. Мы смотрели за корму, где время от времени появлялась чёрная точка — голова нерпы, но и она скоро исчезла в свинцовой темноте под вечерним небом в тучах, отражавшихся в водах Байкала.

            Возвращались мы молча. Монотонно и ровно работал мощный дизель корабля, нос его разбивал чёрные от сумерек байкальские волны. Никто не пытался заговорить, каждый переживал по‑своему. Наконец Пашка‑капитан начал стучать в железную дверь кубрика, материться, орать, чтобы его выпустили:

            — Я — капитан, и вы все подчиняетесь мне, мало ли, что психанул: я один перед начальством в ответе за сети!

            Мы выпустили его… Он остался один в рубке, взялся за штурвал, кому‑то что‑то доказывал, размахивая руками в пустоте, мы его не слушали, смотрели на приближающийся берег, на сигналы маяка, который уже в сумерках указывал вход в русло Баргузина. Через полчаса мы входили в лопатки. Волны улеглись. Небольшая мёртвая зыбь ещё ходила, разбегаясь с просторов Байкала. Проходя часть пути в устье, волна затихала, слабела и раскатывалась по водной глади. Река своим течением умиряла волну, словно говоря ей: «Всё, подружка, нагулялась, теперь отдохни у меня в гостях!»

            Корабль «Жемчуг» прибывал с оглушительной сиреной на всю округу. Пашка‑капитан умело пришвартовал судно левым бортом к колхозному пирсу, скомандовав моему другу матросу: «Подать, закрепить швартовы и трап!»

            Это поход в море я назвал «экскурсией», она произвела сильное впечатление, оставшееся у меня на всю жизнь… Я простился с командой и даже пожал Пашке‑капитану руку, а он мне почему‑то сказал тогда:

            — Всё равно я её, Александр, выловлю и накажу! У тебя, случаем, сетей нет в долг на пару недель?

            — Нет, — ответил я ему, — своих сетей у меня ещё нет, а отец мой работает на рыбозаводе, ему не до сетей. Мы рыбачим в основном на удочку, да и уезжаю я скоро.

            — Спасибо, спасибо, — сказал угрюмо Пашка‑капитан, — долг за нами не заржавеет, и мы рыбой разживёмся… Послезавтра выйдем в рейс на неделю, может быть, чуть больше задержимся, потом будем рыбу ловить, так что твоя пайка рыбы — за нами, ты только помалкивай…

            И вот опять я с моим другом Толиком Шрагерым на работе. Мы уже давно втянулись в тяжёлую работу, но с каждым днём она становилась нам противней. На улице +24, а в холодильнике — 24 С. Мы в валенках на резине, в тёплых штанах, свитерах и в толстых морских бушлатах, на голове — зимние шапки. В этой одежде надо грузить мёрзлые ящики, взвешивать на весах рыбу, загружать ящики на тележку по ассортименту, везти, толкая впереди себя эту тяжёлую телегу с рыбой, в цех разморозки. И это ещё не всё: к вечеру подойдут корабли и лодки с уловом, надо будет принять рыбу через весы.

            Мы с Толиком мечтали, что когда наступит 28 июля, последний день нашей работы по договору, мы получим деньги, и в путь — поступать в институт. Мы уже мечтали, что будем учиться так хорошо, чтобы никогда, и в страшном сне, нам не пришлось катать эти тележки с мороженой рыбой. Мы поняли, наконец, то, о чём говорили мамы и папы: учись!

            Прошло уже две недели, а Александр Овчинников так и не пришёл к нам. Он находился ещё в рейсе на «Жемчуге». Лето задалось на славу: тёплое ночами, жаркое днём. Давно уже не было ветра, Байкал оставался тих и спокоен, его вода, словно зеркало, отражала проплывавшие в синеве перистые облака. По утрам казалось, что вот начнётся дождь или ветер, но к полудню все признаки непогоды исчезали, день, «как яичко на блюдце», был чист, ясен, спокоен — это лето баловало нас.

            Когда уже заканчивалась третья неделя, как мы расстались на пирсе, ко мне, наконец, пришёл Александр Овчинников. Мы поздоровались, я сразу отметил, как он загорел. Александр поведал мне про неудачи, преследовавшие их в рейсе:

            — Во‑первых, потеряли один якорь, во‑вторых, прицепная баржа дала течь по ватерлинии. По боку этой барже когда‑то был нанесён сильный удар, в том месте со временем металл проржавел и в пути дал течь. Пришлось остановиться и заделать эту пробоину теми средствами, что были под рукой. А потом надо было с величайшей осторожностью транспортировать взрывчатку для Северомуйского тоннеля: особо опасный груз ошибок не прощает.

            Ну и самое важное, что взволновало всю команду: как только прибыли из рейса, Пашка‑капитан опять поставил в Холодянках шесть концов сетей — разумеется, для себя и для начальства. Ночевали на берегу, кинув якорь. Поутру, как только забрезжил рассвет, пошли на «Жемчуге» к сетям: поплавки были хорошо видны, море — тихое, ни одной волны, гладь‑зеркало. Вдруг возле сетей вынырнула чёрная глянцевая голова нерпы, мы все бросились к левому борту корабля, где в рассветных сумерках цепочкой виднелись на воде поплавки, и, как жирная черная точка в конце предложения, маячила голова нерпы. Пашка‑капитан закричал: «Шкодница! Смотрите, ребята, явилась опять: я узнал эту гадину!»

            Мы выловили маячок‑поплавок сетей и начали их выбирать. Верхняя и нижняя тетива были только на вид целыми: полотна же сетей между ними не было. Мы надеялись, что вот‑вот появится целый кусок и в сетях будет хоть какая‑то рыба. Нет, все шесть концов были порваны! Глазам не верилось — как может зверь так чисто сработать? Удалить ячейник, словно портной ножницами, лишь кое‑где оставив куски для связки.

            Пашка‑капитан разразился страшной руганью с проклятиями в сторону черневшей далеко‑далеко точки. Нерпа наблюдала за людьми и за кораблем. Мы поняли: она мстит Пашке за своего детёныша!

            — Зря ты, Пашка, кричишь, ты сам виноват: изрубил её маленького ребёнка, бросал ей по куску, какая мать выдержит? Откуда мы знаем, может, у них есть мозг и интеллект, а, может, они знают больше, чем мы? Это её дом, она раньше людей поселилась здесь. Мы с тобой сколько раз видели, как с глубины Байкала вылетают блестящие шары, — что это? — сказал ему Николай Демидов и продолжил, — Брось ты эту сетевую рыбалку, пусть начальство само ловит, тебе вообще лет на пять надо прекратить рыбачить, пока нерпа не забудет тебя.

            Пашка‑капитан не унимался:

            — Я убью эту скотину и её шкуру прибью себе на стенку над кроватью, я в море больше без карабина не пойду. Пусть пуля снесёт ей голову, этой стерве байкальской!

            Он заплакал, заскулил, замотал своей головой. Было видно, что с ним происходит что‑то странное…

            Всё это поведал мне мой друг Александр и добавил:

            — Что‑то мы натворили в природе такое ужасное: неудачи преследуют нас из‑за этой умной и мстительной нерпы?

            Пашка‑капитан пил три дня. Он приходил на пирс к своему кораблю, с пирса кричал команде, что надо сделать на судне к следующему рейсу, а после уходил в кафе «Бабьи слёзы». Надо ему отдать должное — он всегда говорил своей команде: «ни шагу на корабль пьяным!» И начальство знало это, уважало за трезвость и его, и всю его команду.

            Продавщицы в кафе наливали Пашке в долг: они любили Пашку‑капитана за его доброту: когда начал строиться БАМ, многие уезжали в Северобайкальск, и Пашкин «Жемчуг» и баржа «Чайка» заодно с грузом перевозили пассажиров, ехавших на БАМ на заработки.

            Пашка‑капитан что‑то задумал: с бывалыми охотниками он заговаривал как бы издалека, — «как танцуют из‑за печки», — насчёт продажи нарезного оружия. Искал, ориентируясь на «местную» баргузинскую внешность: узкие глаза, обветренный, закопченный цвет кожи, тех, кто мог бы ему помочь с оружием.

            И подвернулся ему местный баргузинский дерсу‑узала, Иннокентий Цвилев. Он давно уже не охотился, но раньше числился штатным охотником‑промысловиком. Кличка в народе многое значит, вот и Иннокентия кто‑то когда‑то, прочитав книгу писателя Арсентьева «Дерсу‑Узала», стал называть именем героя этой книги. Добывал Иннокентий соболя за кордоном по договору, мишку‑медведя стрелял на желчь, тоже официально для медицинских целей. Главная беда его крылась в запоях. Полгода в тайге — и на дух не надо было спиртного, и не брал он с собой никогда алкоголя, но, выйдя из тайги, пропивал всё, если не успевали отобрать родные. Прямо, беда…

            В этот раз он попал в Усть‑Баргузин по случаю свадьбы дочери. Всё было хорошо: дочку выдали замуж за местного парня, сыграли свадьбу и… Иннокентию попала капля спиртного в рот, тут‑то в кафе «Бабьи слёзы» они с Пашкой и встретились. Знакомы они были давно, и поэтому наш капитан сказал прямо:

            — Иннокентий, продай свой охотничий карабин или давай обменяемся на мотоцикл «Минск» М-106. Я знаю, карабин — вещь дорогая, дефицитная, у тебя он есть… А «Минск» М-106 зятю твоему и дочке подарок свадебный будет! Мотоцикл мой ещё почти новый — два года ему…

            Иннокентий Дерсу‑Узала сказал: — Наливай!

            Капитан и старый охотник два дня обговаривали и обмывали сделку. Наконец перед выходом в новый рейс трезвый Пашка пришёл на корабль с карабином в старинном промасленном кожаном чехле. Он созвал команду в рубку и объявил:

            — Вот, мужики, у меня от вас тайн нет — мы единая команда корабля «Жемчуг». Это казачий карабин. Сменял я эту вещь на свой мотоцикл «Минск» М-106. Вы знаете, для чего… Прошу вас быть бдительными и соблюдать технику безопасности при стрельбе. Завтра мы выходим с баржой в Северобайкальск, в пути будем пристреливать оружие, патронов у нас сто штук — две пачки.

            А время летело, нам с другом осталось отработать до расчёта одну неделю. Лето в тот год было, как по заявке — жарким. Вода у берега в Баргузинском заливе прогревалась, и омуль косяками уходил на глубину: он любит холодную воду. Щука и сазан, наоборот, искали в речке мелкие, прогретые солнцем заводи, становились там, грелись — мы их ловили руками. Утка вывела своих утят, везде по водоемам — утиный детсад, чайки и кайры искали себе прокорм: у них тоже уже были птенцы. Синие горы‑гольцы, изрезанные глубокими руслами ручьев, сбросили свои белые шапки, их гребни, зеленя, курчавил молодой стланик. Как ни жалко было нам уезжать в дальнюю даль, но выбор сделан, и на учёбу мы настроились серьёзно.

            Корабль «Жемчуг» с прицепленной на тросе баржой «Чайка» появился в устьях реки за два дня до нашего отъезда. Я встретил их на колхозном пирсе, где они пришвартовались после отвода баржи к рыбзаводскому пирсу. Команда сошла на берег. Я приветствовал всех.

            — Ну как вы? — спросил я Александра.

            — Нормально! — сказал он, улыбаясь, — Погода хорошая, груз доставлен, Карабин пристреляли, почти пачку патронов извели. Стреляли по маячкам от Пашкиных сетей, устанавливая прицел на дальность, потом начали попадать. Хорошо, что хоть Ушканьи острова проходили ночью. Пашка‑капитан, сжимая в руках казачий карабин, долго шарил прожектором по камням, где нерпы и нерпята всегда греются на солнце. В этот час он был какой‑то очень возбуждённый. Мы перекрестились, что в два часа ночи на камнях не было никого из нерп. Слава богу, мы шли обратно в сильном тумане и нерп не встречали.

            — Завтра вечером идём ставить сети, — сказал Александр на прощание, — сегодня отсыпаемся. Ты пойдешь с нами? — спросил он меня.

            — Нет, дружище, завтра я уезжаю поступать в институт, уже и билеты куплены.

            — Бог вам в помощь! Ни пуха ни пера! — сказал он мне.

            — К чёрту! — ответил я.

            В превратности судьбы я особенно не верю, но нам пришлось задержаться. Местный аэропорт малой авиации в далёкие годы моей молодости исправно доставлял пассажиров по всему Советскому Союзу. Наш рейс Усть‑Баргузин — Улан‑Удэ отложили на сутки из‑за метеорологических условий. Самое интересное, что у нас стояла солнечная погода, а там, в Улан‑Удэ, был туман с плохой видимостью. Идея сходить поставить сети с ребятами мне пришла позже, а пока мы с другом Толиком сидели расстроенные: наше «ехало — не повезло», и мы приземлились на чемоданы, не сдвинувшись с места.

            Времени мне хватало, чтобы успеть сходить на «Жемчуге» в море, поставить с ребятами сети, а рано утром вернуться домой. В двенадцать в обед — наш самолёт… И я, получив от Александра приглашение капитана, пошёл на корабль.

            Команда встретила меня ухой и крепким чаем. Как только солнце начало опускаться и его красный диск залил кумачовым светом небосклон над полуостровом Святой нос, мы вышли из устья реки Баргузин и двинулись, держа курс на мыс Холодянки. Летом темнеет не быстро, и мы в сумерках уже были на месте. Все спрашивали Пашку‑капитана, зачем он опять решил ставить сети на этом прокажённом месте? Тот отвечал, что всё равно пристрелит эту шкодницу, которая ему мстит: целиком изорвала восемнадцать концов сетей.

            — Она мстит мне за своего детёныша… Вы не представляете, я и во сне с ней встречаюсь… Приходит в виде молодой красивой бурятки с чёрными косами, с чёрными глазами, луноликая, с алыми нежными губами и говорит мне: «Пойдем со мной, убийца моего маленького сына, ты теперь будешь моим мужем, но только там — в хрустальных водах Байкала. У нас с тобой будут дети, твои и мои, мальчики и девочки. Я каждый год могу рожать до двадцати лет. Кто‑то из наших детей погибнет от рук таких, как ты — двуногих всесильных и беспощадных пришельцев. Ты познаешь сердечную боль за своего ещё не жившего совсем ребёнка, не повинного ни в чём. Он родился в хрустальных водах нашего Байкала, что по праву принадлежат нам! Погиб от рук безластовых существ. Пойдем со мной!»

            Она начинает меня ласкать и, одновременно, душить. Я уже пил водку, пил снотворное, ходил к нашей шаманке Зинаиде Аюшевой, она изгоняла духов из меня — ничего не помогает. Мы с матерью моей пошли к старому нерповщику Гордею Ивановичу Вылкову, ему уже 101 год, мать его знает.

            — Не убьёшь ты её, сынок, а сойдёшь с ума. Это у нас часто с нерповщиками бывало… Послушай меня, я тебе расскажу, что наши предки знали.

            И поведал он нам с матушкой вот такую историю:

            «Давно это было. Лет 500, а может 1000 назад. Об этом мой прадед рассказывал деду, дед отцу, потом уже мне. Жило близ Байкала в Саянах великое племя бурят. Был в этом племени великий и добрый богатырь по имени Улунтуй. Все знали, что сильнее его около Саян и на прибрежье Байкала никого нет. Но никто Улунтуя никогда не боялся: он никогда и никого пальцем не тронул, не обидел самую маленькую мошку. Улунтуй жил своей семьёй в радости и веселье, целыми днями нянчил свою маленькую сестрёнку, которая рано осталась без родителей, звали её — Амар.

            Так и прожил бы свою жизнь Улунтуй и не знал бы горя, может быть, и не показал бы никогда своей истиной силы, как случилась беда. В один из дней появился в округе непрошеный гость Харахан, которому понравилась повзрослевшая сестра Улунтуя. Улунтуй знал, что Харахан — жестокий и мстительный человек. Ни одна жена не прожила с ним и года. Харахан запрягал жён в сани или в телегу и катался на них. Мог накормить лошадь, а жену нет — так он показывал свою власть. Вот этот‑то Харахан и послал сватов в юрту Улунтуя, как только схоронил очередную жену. Улунтуй и Амар приняли сватов как положено и сказали им, чтобы Харахан сам приехал свататься, потому как силу его ещё не изведал Улунтуй. Сваты возвратились к Харахану и передали ответ. Харахан рассердился: он был о себе такого высокого мнения! Он думал, что невесты сами должны, к нему мчаться, как только он подумает об очередной женитьбе, и посчитал Улунтуя и его сестру Амар людьми дерзкими. Так и сказал своим приближенным: «Я проучу этих гордых людей. Я заставлю их ползать в моих ногах!»

            Сказав это, он вскочил на коня и вместе со своей свитой помчался к подножью Саян, где жил Улунтуй с сестрой. Услышав чужие голоса и топот коней, вышли из юрты Улунтуй и Амар. Увидев девушку с чёрной, длинной до пят косой, белолицую и черноокую, окутанную нежностью, как дымкой весеннего цветка, Харахан растерялся. От красоты Амар он потерял дар речи, девичья прелесть в первые мгновения укротила гнев надменного бурята. Он даже сказал себе: «Да она красивей баргузинского чёрного соболя!» Но опомнился гордый Харахан, стало ему стыдно, что сердце его при виде красоты Амар в пятки ушло. Он даже не поздоровался по‑бурятски «менде», а сразу закричал: «Почему вы так дерзко ответили на предложение моих сватов?»

            Улунтуй с достоинством выслушал его и сказал: «У меня есть юрта, поговорим там: такие дела не решаются, когда один на коне, другой — стоя на земле!».

            Ещё больше разозлился Харахан. Он откусил кусок своей трубки и выплюнул на траву. Улунтуй посмотрел на него, повернулся спиной и пошел в свою юрту, и Амар следом за братом. Но тут кровожадный Харахан накинул на Амар свой аркан, бросил её поперёк на своё седло, она успела только крикнуть: «Брат!», и злодей помчался с нею в сторону Байкала.

            Когда Улунтуй выскочил из юрты, он увидел только хвост коня Харахана и развивающуюся по ветру косу Амар. Не раздумывая, богатырь вскочил на своего пегого коня и помчался в погоню.

            Мчался Харахан со своей свитой вдоль побережья Байкала по самому приплеску. Да и у Улунгуя пегий конь был самым резвым и выносливым в округе. Расстояние между ними сокращалась. Уже попадали кони свиты Харахана, Амар была чуть жива поперёк седла, и лишь один батюшка Байкал окатывал её холодной, вдруг поднявшейся волной, давая ей попить и немного прийти в чувство. Когда погоня уже шла по Баргузинскому заливу, на пути Харахана встал мыс Холодянки, подходивший своими скалами к воде Он был обрывист, крут и высок, и Харахан никак не мог объехать его. Злобный бурят спрыгнул со своего коня, положил на плечо бездыханную Амар и бросился на вершину утёса. Преследовавший его Улунтуй схватил Харахана за пятку на самой вершине. Но злой и коварный Харахан бросил девушку вниз в воды Байкала…Батюшка Байкал всё это видел, он мог оживить Амар, но только сначала превратив её в подвластное ему существо. И когда Амар упала в воду, Байкал решил спасти её своей чудесной силой и сказал: «Амар будет жить!»

            Амар упала в воду, там было глубоко, но она вынырнула в последний раз в человеческом образе и крикнула Улунтую: «Прощай, брат, я всегда буду помнить о тебе!»

            Девушка превратилась в нерпу с большими чёрными грустными глазами, которые всегда ищут на берегу своего любимого брата. С той поры нерпа приплывает к мысу Холодянки, поднимается из воды на половину своего туловища и высматривает брата.

            Долго стоял на вершине утёса Улунтуй. Он плакал. Одной рукой он держал за пятку коварного Харахана и всё ждал, вдруг сестра покажется над водой и выплывет, но только ветер срывал слёзы с его щёк. Наконец к концу дня он увидел чёрную точку, но это была нерпа.

            Улунтуй двумя руками согнул Харахана пополам, связал его своим кожаным кушаком, привязал к седлу. Плача о любимой сестре, он возвратился к своей юрте.

            «Что же делать с этим злодеем?» — размышлял Улунтуй. По доброте души своей он сказал Харахану: «Двоим нам не жить на этой земле вблизи Байкала. Будем бороться до смерти, и кто победит, тот и останется на этой земле».

            Поутру, как только взошло солнце, они начали бороться. Три дня у них были равные силы, но на четвёртые сутки Улунтуй крепко схватил Харахана и…бросил на правый берег реки Иркута. Там и сейчас есть озеро около горы Обруб, которое пахнет гнилью. Это озеро возникло от падения Харахана, там гниют его кости. А на левом берегу — то место, с которого Улунтуй бросил Харахана, и называется оно Батор. По‑бурятски это означает — «богатырь». По имени Улунтуя названо то место Батором, и каждый бурят в старое время говорил: «Здесь в глубокой древности наш Батор охранял честь бурят!» Каждую осень ему приносили в жертву жирного быка. А то место, где родился Улунтуй, прозвано было Улунгуем, да и сейчас зовется Улунтуем.

            Долгие годы Улунтуй приезжал на мыс Холодянки, смотрел в даль моря, надеясь увидеть сестру… Нерпа приплывала к брату со своими детьми. Долго смотрели они друг на друга. Плакал Улунтуй, а после во снах являлась к нему Амар в своём человеческом образе. Она жаловалась, что не познала человеческого материнства, не познала супружеской любви. Божественный Байкал подарил ей вечную жизнь, где её душа перерождалась и переходила от старой нерпы к молодой. Вот так, из века в век, нерпа выглядывает, высматривает на мысе Холодянки брата, и жениха, и человека», — закончил свой рассказ старый нерповщик Гордей Иванович.

            — Я рассказал вам как и от чего всё повелось. Передаём мы это из уст в уста и буряты, и русские, уж так мы на земле этой вместе сроднились. Всех нас породнил Байкал. Ты, Павел, ходишь на корабле по Баргузинскому заливу, видишь, сколько памятников установлено на берегу: где, кто и когда утонул, погиб — людей, которых забрал Байкал, как дань, как жениха для своей любимой нерпы Амар. Уходи ты с моря, иди скот пасти в баргузинскую долину, или плотничай, шофери. Что‑то ты страшное наделал! Эх, молодость, молодость…

            Пойду я спать, устал… Совет тебе мой будет только такой — уходи от моря! — сказал старик и прилёг тут же у печки на лавку.

            Байкал встретил нас ласково, волны не было. Нос корабля с шипением отбрасывал хрустальные синие валы. Из‑за кормы вырывался бурлящий поток газированного столба воды; чайки зачем‑то садились на этот стремительно тающий шлейф корабля, кричали, прося что‑нибудь у корабельного следа. Красное солнце на горизонте делало воду темнее, и от этого она казалась фиолетово‑свинцовой, но, если смотреть от солнца, то голубой.

            Мы подошли к тому месту, где наши рыбаки всегда ставят сети. Перейдя на малый ход, Пашка‑капитан и Николай‑моторист вытащили из кубрика завернутые в брезент сети. Их было всего пять концов, всё, что Пашка успел занять у рыбаков.

            — Дай совсем малый! — крикнул капитан Александру Овчинникову, который стоял у штурвала в рубке, — Нос держи на мыс, всё, опускаем сети!

            Сначала был сброшен большой лебёдочный блок — это якорь сетей, он ушёл на сто двадцать метров в глубину. Сети пошли плавно погружаться по мере движения корабля, сами скользили с брезента через корму, расправляя в воде свой омулёвый ячейник.

            Белые и жёлтые поплавки вытянулись в одну линию далеко от кормы. Поплавки занимали свои места. Это как‑то затормаживало мысли, распростёртая бездна страшила глаза: под нами была глубина, миллиарды кубов воды, однообразная темнеющая гладь.

            Вот и всё: сети поставлены, сброшен второй блок‑якорь, мы привязали себя верёвкой к сетям. Пашка‑капитан замерил скорость течения воды под нами и объявил:

            — Ночевать будем здесь. Течения совсем нет, и, если что, мы тут рядом. Давайте вахту распределим и — с карабином на мостик по очереди…

            Вахту несла команда только из трёх человек. Каждому досталось по два часа, последним был капитан. Меня не взяли в охрану: «карабин я в руках не держал никогда», не пристрелян сам, а патроны — дефицит. Так мне и объяснил капитан:

            — Ты, Александр, гость наш, можно сказать ерданщик.

            Мы все рассмеялись, хорошо зная значение этого слова у нас на Байкале.

            Я напомню: ерданщик — это человек без собственных снастей, пришёл помочь рыбакам вытянуть невод, вознаграждение за свой труд он получает рыбой — пайкой.

            Темнота надвигалась с той стороны, откуда всегда появлялся рассвет. Сумерки сгущались… Сплошным чёрным кругом вокруг нас темнела вода. Только там, где Святой Нос вытягивался в море, играла зарница, и светлая полоска на горизонте показывала, что день безвозвратно закончился.

            На белой тонкой мачте капитан включил два красных огонька. Корабль наш весь был окутан темнотой; силуэт его стал невидим, и только по бортам его тусклый свет выдавал в темноте круглые иллюминаторы кубрика. Мы лежали там на подвесных двухъярусных кроватях, переговаривались. Спать никто не хотел.

            Первым в дозор пошёл Николай Демидов. Было решено, что наблюдательный пункт у нас будет на рубке, на огороженном капитанском мостике, оснащённом сидением, прожектором и опорой для карабина. Верёвку от сетей закрепили вторым концом на мостике. Курить нельзя было до тех пор, пока не снимем сети: нерпа улавливает запахи за пять километров с наветреной стороны, а когда она появится, мы не знали.

            Прошёл ровно час. Вдруг Николай говорит:

            — Ребята, а веревка от сетей дёргается, кто‑то в сетях запутался?

            Пашка‑капитан взбежал к нему на капитанский мостик, включил прожектор, они долго шарили пучком света по поплавкам сетей, но никто больше верёвку не дёргал. Ничего подозрительного не обнаружили… «Показалось!» — решили все.

            Ночь, как зеркало, открывала нам всю бесконечность Вселенной, Над нашими головами в высоте, перемигиваясь в молчанье, сияли звезды. Их были миллиарды: яркие и не очень, маленькие и большущие, красные, блестящие, рассыпанные, в лёгком тумане и в пелене, падающие и мерцающие — бесконечность нашего мироздания. И этот мир отражался на чёрном экране воды. Одинокие ночные волны ластились к железному борту корабля, в воздухе пахло испариной, палуба стала влажной, часы перевалили за полночь. Я не помню, как заснул — мгновенье, и я уже вскакивал от выстрела.

            Мы выскочили из кубрика на палубу, но ничего не увидели. Всё окутывал плотный туман. «Откуда он взялся?» — промелькнуло в голове, но потом я пришёл в себя: мы в открытом море.

            Туман был плотный: его седые ползучие космы окутывали корабль, изгибаясь, скользили за борт и там, у воды, в своём молоке скрывали поплавки сетей. Раздался ещё выстрел. Пашка‑капитан стоял с карабином на мостике.

            — Я видел её! — закричал он, — Она здесь! Снимаем сети, если она их ещё не изуродовала!

            Николай‑моторист запустил двигатель, который заработал очень тихо, почти бесшумно, давая по малому передний ход. Мы начали выбирать сети.

            Нерпа успела «поработать» над нашими сетями. Тетивы полотна вначале вообще не было. Всё было порвано. Потом стали попадаться целые куски сетей, где в ячейнике торчали только головы омулей. Видно было, что она не успела порвать все сети, объедала только рыбу. Из всего пока целого полотна торчали головы и хвосты объеденного омуля. Как она постаралась! Дыры‑рванины по два‑три метра, ещё немного, и сетей у нас бы не осталось!

            Снова раздался выстрел. Пашка‑капитан стрелял в то, что ему виделось в тумане. В ползучем, косматом, скрывающим всё своим молоком тумане ничего нельзя было разглядеть… Александр Овчинников стал к рынде, ударяя в неё. Мы малым ходом развернули корабль и взяли курс на устье реки Баргузин. Пашка‑капитан опять ругался и матерился, он, кажется, стал осознавать это невозможное противостояние человека и природы. Он держал наготове карабин в руках, мы слышали, как он разговаривал с нерпой. Но этот его бред походил на несвязные мысли больного человека.

            — А в кого ты стрелял? — спросили мы его.

            — Я её, стерву, печёнкой чувствую: там она была, это точно! — ответил нам Пашка, — И во сне мне вчера сказала: «Жди меня, мой муженёк, я приду туда, где мы с тобой ребёночка нашего потеряли, скучаю я без вас!»

            Мы переглянулись. Он говорил это совершенно серьёзно, и нам стало страшно за него. И что же это происходит на самом деле?

            Корабль наш подходил к устью реки, над которым уже стояло солнце, оно было красным, но от его лучей ещё не было тепла. Ранним утром свежий холодок от реки заставляли нас ёжиться. С мачты корабля, с рей и снастей капала вода, палуба и капитанский мостик были совсем мокрыми — это конденсировался туман. Одно радовало нас — два ящика рыбы около пятидесяти килограммов. Мне команда выделила двадцать омулей, а Пашка‑капитан сказал:

            — Ты извини, Саня, мы бы тебя завалили рыбой, но вот завелась в море эта пакость шкодливая: не даёт нормально рыбачить… Ещё и в любви признаётся! Куда не пойдем на «Жемчуге», везде нас преследует… Давай учись, и на следующий год наверстаем!

            В тот же день мы с моим другом Анатолием Шрагерым улетели на самолете Ан-2 — кукурузнике — в Улан‑Удэ. Оттуда на Як-40 — прямо в центр большого и красивого города Красноярск. Мы прилетели поступать в Сибирский технологический институт, и первого августа, а это уже завтра, у нас первый экзамен — математика.

            Весь август был для нас очень напряженным. Мы сдавали экзамены. Я помню тот день, когда после экзаменов с нами проводили собеседование. Потом в холле приёмной аудитории были вывешены списки, где мы увидели и наши фамилии — мы поступили оба. Нам дали две недели, чтобы съездить домой, собраться и к первому сентября вернуться. Потом мы со своей группой поедем на полтора месяца в колхоз помогать убирать урожай. Радостные и важные, окрылённые успехом, усталые мы вылетели в родной Усть‑Баргузин, чтобы сообщить родителям радостную весть; собраться в колхоз, потом учёба — расставание на целый год.

            В первый день по приезде домой мы никого из наших друзей и одноклассников не видели. На второй встретились на колхозном пирсе с Александром Овчинниковым. Он поведал нам историю, которая приключилась с ними неделю назад по пути из Нижнеангарска в Усть‑Баргузин, когда они шли в прицепе с баржой «Чайкой» с пассажирами:

            «Мы сначала не заметили странного поведения нашего капитана. Разговаривает сам с собой, карабин свой периодически перепрятывает…А когда стали подходить к Ушканьим островам, он заявил:

            — Давайте спирт с компаса сольём и выпьем! До островов, где живут эти черти, мы добрались, — он показал рукой на острова, — и чтобы нерпе неповадно было, сожжём пулями это племя. Она здесь, стерва, угробившая мои сети!

            Мы переглянулись…. Что‑то неладное было в его поведении, голосе, глазах… Мы ответили:

            — Нет, капитан, здесь нельзя стрелять. Здесь заповедник. Нас за это будут судить!

            На прибрежных камнях лежали, отливая серебром и глянцевой чернотой, нерпы. Большие и маленькие, они чуть приоткрывали свои огромные чёрные глаза. Привыкшие к кораблям, нерпы спокойно грелись на солнце…

            Раздался выстрел…. Как моряки при аврале все нерпы бросились в воду. На камнях уже никого не было, когда раздались второй и третий выстрелы. Пашка‑капитан палил уже по сторонам, видя нерп только в своём воображении. Мы все бросились к нему на капитанский мостик. Вцепившись в карабин, он кричал, приказывая нам вылавливать туши. Он их сейчас настреляет, как травы накосит. И среди них обязательно будет та, которая рвала его сети. Решение пришло сразу: мы поняли, что у капитана что‑то неладное с психикой. Он не был «белым» или «горячим», но его глаза стали не такими как раньше, да и что говорил, он сам не понимал. Пришлось нам его скрутить и связать простынями, Коля Демидов, он у нас ещё и радист, телеграфировал просьбу, чтобы к колхозному пирсу прислали скорую помощь. Нам оставалась шесть часов ходу.

            Пашка‑капитан теперь в улан‑удинской психиатрической больнице: его лечат».

            Так закончил свой рассказ Александр.

            Меня вырвал из воспоминаний голос Юрки Ильина:

            — А вы ещё сигаретой не угостите?

            Я подал ему пачку…. Посмотрел ещё раз на спящего Пашку‑капитана, на его поднятую вверх руку, словно он в дикой пляске жизни надсмехается над всеми проделками судьбы, на деревянное ружьё в его другой руке. Все эти годы он всё ещё стрелял в одному ему видимую нерпу‑красавицу, этим он дышал, этим был жив.

            Я смотрел на него, и какая‑то грусть заполняла всё нутро перевёрнутой лодки и моё сердце: словно всё пошло на дно, как при сильном шторме. Я не стал будить Пашку‑капитана, да он и не признал бы меня. Пусть выспится, бедолага!

            — Пошли в магазин, — сказал я Юрке Ильину, — возьму вам продуктов на неделю, и выпьем за прошлое…

            Я уезжал на другой день. На кладбище я сходил к друзьям, положил венки на могилы. Дом мой стал старым и покосился. Я увозил с собой грусть, необъяснимые легенды Байкала о тайнах нашего моря. Своему другу юности Александру Овчинникову я обещал иногда звонить.

            За окном уже заканчивается январь месяц. На Крещение Байкал у нас замерзает полностью. Девятнадцатого января, если море замёрзнет, лёд будет крепкий: метр десять — метр двадцать. По старой привычке я интересуюсь рыбалкой …

            Хорошо, что есть сотовая связь: я вызываю друга Александра Овчинникова:

            — Привет, привет, как дела, как погода, как Байкал? Что нового у вас? Наверно, окунь хорошо ловится в заберегах и есть налим на острогу? В феврале лёд морозом закрепится и каждый день — рыбалка?

            Мы говорим обо всём.

            — Ты знаешь, — говорит мой старый приятель, — ты же помнишь Пашку‑капитана Фоминовича? С корабля «Жемчуг»? Вчера его хоронили бывшие наши местные капитаны.

            — А что случилась? — спросил я.

            — Замёрз. В своём доме… Он жил в доме престарелых, а тут ему часть пенсии его правление дало. Он ушёл из дома престарелых, вернее, сбежал. Накупил водки и к себе домой, а дров дома нет. Там давно никто не жил. Мать его лет десять назад умерла. Видать, хотел выпить, вспомнить прошлую жизнь. Выпил и прилёг на свою кровать, заснул и всё…. Утром мужики нашли, а он уже как рыба‑расколотка…. Заснул и замёрз, легкую смерть принял… Жаль его! Ты же помнишь, как он нерпу всё пристрелить хотел? Нерповщик дед Вылков Гордей Иванович тогда предсказал ему судьбу… У нас теперь нерпу никто не трогает, ни бельков, не взрослых аргалов. Байкал не открывает нам свои тайны. Да мы, дураки, и не знаем их. Надо было у стариков‑старожилов записывать легенды, истории, а мы…

            Пока, звони дружище, мы ещё живы!