Предисловие автора к повести «Месть красавицы Амар»

            На побережье Байкала проживают народы разных национальностей. Люди с давних времён дружески относятся друг к другу: русские, буряты, татары и прочие народности. Все в округе знают много бурятских легенд, которые передаются из уст в уста, потому, что на берегах озера Байкал буряты живут с незапамятных времён, а советское государство основало Республику Бурятия.

            Жизнь на берегу Байкала бурлила: работали предприятия по добыче рыбы, леспромхозы, активно шла добыча золота и полезных ископаемых. Всесоюзная стройка БАМ коснулась людей всего побережья, привела к мощному расцвету побережной зоны.

            Но в 1989 году правительство учредило «Забайкальский национальный парк», в который вошли два заповедника «Баргузинский» и «Фролихинский», а в 1999 году вышел закон «Об охране озера Байкал» и в зоне до 100 км от берега запретили любую деятельность. Коренные жители в посёлках, деревушках и селеньях общей численностью около 140 тысяч человек лишились всего самого важного: работы, промысла, сбора дикоросов. Даже похороны должны быть за 100 км от дома. Что самое грустное: взамен ничего не предложили, словом, выживайте, как кто хочет!

            Случилось ещё и так, что Иркутская Академия наук п. Листвянка завезла на наши острова Голый, Лохматый, Бакланий птицу баклан, которая за 25 лет сильно расплодилась. Миллионы чёрных птиц пожирают всю рыбу в округе. В воды озера и рек баклан ныряет на пять метров в глубину. Всю рыбу поела эта хищная птица. Бакланий помёт уничтожает траву, острова стали голыми. Много жалоб и писем направлено в Академию, но там, видимо, честь мундира дороже: меры не принимаются.

            Этой повестью мне хочется привлечь внимание общества к этим проблемам. Байкал охранять обязательно надо, но и людей — защитить: дать работу, больницу, возможность старикам лежать на родных кладбищах, регулировать численность бакланов.

            Главный герой этой повести не вымышленный персонаж. Действительно ещё в старину было много случаев, когда на людей находило странное помрачение. Это были в основном нерповщики и рыбаки, много времени проводившие на просторах Байкала. Иногда из нашего моря вылетают ночами светящиеся шары, глубина светится, и местные береговые жители видят, как мерцающие огнями тарелки залетают, не снижая скорости, в Байкал. Что это? Ответа нет!

                   2024 год

                   Месть красавицы Амар

                                           Повесть

                                    И воздастся каждому по делам его

                                                         Евангелие от Матфея

                                                         Гл.16 ст.27.

            Я возвращаюсь каждый раз домой, к берегам, где прошли мои годы детства и юности. Конечно, это уже далеко во времени, но сердце моё там — на берегу Байкала. Почти до восемнадцати лет жил я в Усть-Баргузине. Вот уже сорок лет я не живу дома: армия, учёба, дипломное распределение после учёбы… Обстоятельства сложились так, что мне пришлось проживать в других городах нашей России. Сил моих хватало находиться вдалеке от дома родителей, родственников, нашего Байкала — до отпуска. Какими бы ни были заманчивыми путёвки в дома отдыха, позже — в невиданные страны, я ехал домой. Моя душа тосковала без родных берегов, без отчего дома. Каждый раз подъезжая к родному поселку, я слушал, как от волнения билось моё сердце. Ком подкатывал к горлу, а глаза были готовы пустить слезу… «Отчего?» — спрашивал я себя и не мог найти объяснения. «Скучал!» — объяснял я себе: разлука тянулась, как тяжёлая болезнь, которую каждый раз приходилось излечивать поездками домой. Но это хроническое страдание — ностальгия по родине.

            Приехав домой и отдохнув после долгой дороги, я шёл на берег реки Баргузин к парому. Здесь было самое оживлённое место всей округи. Сюда спешат машины и люди, чтобы до наступления ночи переправиться на другой берег. Река Баргузин рассекает Баргузинский тракт. Дорога вьётся асфальтовой лентой, соединяя деревни и посёлки в Баргузинской долине.

            Здесь у парома столько было событий! Отсюда уходили на фронт мои дяди, здесь семьи прощались навсегда с сыновьями. Проводы в Советскую Армию в наше время тоже происходили здесь же. Автозак с осужденными перед дальней дорогой останавливался тоже тут. Отсюда мы пацанами переправлялись на пароме на ту сторону реки на озеро Бармашово купаться или рыбачить.

            Тихо плещется вода… Маленькие волны, гонимые с Байкала ветром, ударяются о сваи паромного пирса. Звук их сливается в неумолкаемый говор живого организма реки. Голубая лента её жива, она дышит своей особой сыростью, холодком, всплеском волн и плавящейся рыбой. Вот так, из века в век, несёт река Баргузин свои воды Байкалу…

            Здесь в самом устье река медленная и спокойная, как будто торжественно входит в парадную дверь к царю‑батюшке Байкалу. Её встречают в Лопатках волны. Лопатками называют горловину, место, где воды реки встречаются с озёрной водой. Здесь волны большие, крутые, морские, что отправляет ей навстречу батюшка Байкал. «Здравствуй, дочь моя!» — говорит он ей и обнимает своё дитя. А ветер и рад: закружит на волне белую пену, подымет её ещё выше, танцуют волны, своими вершинами поднимаются всё выше, оглашая округу всплеском. Это надо видеть и помнить. Воды реки светлеют от царского приема отца Байкала, растворяются в его огромных владеньях.

            Сегодня ветрено. Ветер два дня не унимался. Гнал с Байкала вдоль реки волны‑беляки, нагло поднимал подолы у девушек, которые на причале дожидались парома с той стороны. Срывал головные уборы у мужиков, показывая свою силу, внезапность, хулиганя. Маленький кораблик на той стороне стал отделяться от парома, он натянул трос; забурлил белым гейзером, поднимая снопом воды под своей маленькой кормой — паром тронулся. Вот, наконец, он возвращается. Осталось людям ещё немного постоять на озорном ветру.

            Маленький кораблик уже близко. На носу у него закреплена автомобильная покрышка, по бортам — деревянный брус, на носу написано большими буквами «Ямал». И вправду он маленький… Когда‑то он был покрашен в сиреневый цвет, но теперь весь верх его стал чёрным от копоти солярки. Маленькая мачта с зелёным стеклом фонаря и с красным вымпелом, тоже закоптилась. Вот рабочая лошадка: всё трудится и трудится кораблик!

            Опытный рулевой‑моторист Борис Минеевич Вульфович мягко, бортом, подводит паром к пирсу, где двое паромных матросов набрасывают швартовы (канат) на «быков», травят и тормозят пробег парома. Кораблик сбоку подталкивает паром носом вплотную к пирсу, ювелирно ставит точку в процедуре причаливания. Звучит сирена. Паром причален и закреплён, можно автомобилям и людям сходить на берег.

            Вместимость парома — восемь грузовых машин, а легковых ещё больше. Пассажиров никто не считает. Покупай билет за 5 копеек и катайся!

            Для защиты от ветра для людей на пароме есть железный крытый салон, где закреплены деревянные клубные кресла. Как там удобно и тепло, когда ты спасаешься, от ветра — я помню… На втором этаже — паромная рубка. Туда путь открыт только избранным. Спасибо тёте Гуте и её мужу дяде Ване Башарову, которые во времена моего детства работали на пароме, их уже давно нет. Царствие им Небесное, хорошие люди были, при них мы в рубке катались на пароме бесплатно.

            С левой стороны причала в пятидесяти метрах — пирсы для кораблей и лодок. С правой стороны тоже пирсы и причалы, есть даже заправочная станция. Наш левый берег весь промышленный до того самого места, где в реку Баргузин впадает небольшая, но быстрая речушка Шанталык.

            А на той стороне реки всё зелено. Болотистый правый берег утопает в травах, камышах до самого далёкого тёмно‑синего леса. Повсюду блестят, отражая лучи солнца, маленькие лужицы‑озерки. Дикие утки большими стаями то поднимаются, то опускаются на эти озёра, чуть не сбивая в полёте чаек и кайр, свистят своими крыльями; пугают задремавших цапель, неподвижно стоящих на одной ноге и караулящих в озёрной воде добычу. А высоко‑высоко в синем небе, почти у самых перистых облаков парят орлы. Чёрные бесстрашные птицы зорко наблюдают с высоты, высматривая свои жертвы.

            За лесом нет горизонта, в синей дымке уходящих вдаль хребтов с белыми шапками на вершинах видны гольцы — высокие горы, скалы, покрытые стлаником, у подножья их — кедрач. Горы каменной стеной тянутся до самого мыса Нижнее изголовье — это всё полуостров Святой нос, который отделяет Баргузинский залив от Чивыркуйского залива.

            Как хорошо, что пока не задул ветер Нижняя Ангара, а трое суток дул другой ветер Сарма, чередуясь с ветром Култуком, что с противоположной стороны нашего берега. А если задует в середине лета Нижняя Ангара, — надевай шубу! Этот ветер мчится с речки Нижняя Ангара через ледники, через снега, что лежат на вершине гольцов и ещё не успели растаять. Оттуда ветер приносит холод, ёжатся мужики и бабы на пароме, ворчат приезжие гости: «Как это так — в середине лета зима?» Смеются местные: «У нас не запотеешь сильно! Наш посёлок приравнен к Крайнему Северу».

            Семь утра по местному, а всё уже в движении… Работает паром, мчатся по Баргузинскому тракту машины, идут на паром люди, пассажирские автобусы разъезжаются в разные стороны. Открылось тут же с левой стороны парома кафе, там проезжающие завтракают, пьют горячий чай с молоком и жуют бурятской кухни деликатес — «позы» или «бузы», а где‑то их зовут — «манты». Этому кафе наши рыбаки дали название «Бабьи слёзы», а местная милиция называла его в сводках кафе «Гайка». Названия у него не было, на вывеске было написано «Рыбкооп столовая» и всё… Сразу за кафе, где рабочий выход через заднюю дверь, совсем рядом находится наш самый любимый и родной причал, он называется «Колхозный пирс». Напротив тут же через дорогу — контора рыболовецкого колхоза «Байкалец».

            Как много видел этот причал людей, кораблей, лодок, рыбы! В военные годы и после войны, когда начали строить БАМ, он многое повидал. Весною, когда в Байкале ещё плескались льдины, мы, пацаны, купались тут в речке. Разводили жаркий костёр, жарили рыбу, встречали рыбацкие лодки и катера. Смотрели на пьяные драки рыбаков, бегали в одних трусах в кафе, где работала моя тётя Галя, покупали в старую кастрюлю несколько порций гречневой каши, которая стоила 4 копейки, хлеб в кафе был бесплатный; тут же съедали всей пацанской «бригадой» и просили у тёти ещё добавки. Мы знали все корабли, хотя их было так много, особенно леспромхозовских, которые таскали «сигары» связанного леса в Байкал на большой пароход… Где это всё? Всё это кануло в бездну времени, одна река и пирс — с той поры…

            Я решил подойти к причалу моего детства. Обходя кафе, увидел открытую дверь в подсобное помещение. Давно знал, что здесь работники принимают груз, топят печь, вносят через неё дрова, да и скупают рыбу у рыбаков. Сейчас из этой двери женский голос бранил перевернутые большие рыбацкие лодки, что лежали у самой воды:

            —… бичи, надоели, ходят, побираются, «дайте что‑нибудь покушать!», а сами каждый божий день пьяные. На водку находят, на спирт, а кушать, закурить — дайте! Вчера мамой клялись: дров наколем, сухих дров принесем: забор где‑то разобрать хотели… Обманули, напились, а харчи заранее забрали. Пришла в пять утра, а дров нет, конь тут даже не валялся, ну и мужики пошли… а если завтра война, всё за водку и спирт продадите…. Как мне людей кормить? Чай холодный, поз не наварила!

            Я стоял в стороне и слушал, оказавшись случайно свидетелем какой‑то перепалки. Женщина средних лет, розовощекая, в белом поварском чепце, в белом халате, она даже не видела меня, я стоял сбоку у открытых дверей подсобки. Перекидывая поленья, подбирая щепу, она всё время обращалась в сторону перевернутых лодок‑байкалок, которых местные рыбаки, очевидно, приготовили для просмолки бортов и днища.

            — Козлы! — она выругалась, вошла и закрыла на засов двери подсобки.

            После того, как она хлопнула толстой, обитой железом дверью, наступила тишина… Минуты через две я услышал хихиканье, чьи‑то голоса, матерки. Я стал прислушиваться и каждый раз делал шаг в ту сторону, откуда доносились голоса. Потом подошёл вплотную к большой лодке, с которой был снят стационарный двигатель. Лодка лежала боком так, что крышей ей служило её же килевое основание, днище. Один борт лодки упирался в песчаный берег реки, второй был закреплен на деревянных столбиках в пояс человеку. До меня отчетливо доносились голоса: там кто‑то был…

            Теперь нам лафа кончилась… Катька — баба злая, не простит нам… Я тебе, Пашка, говорил, не нужны нам эти макарининские дрова, даже на сигареты денег не дали, пейте спирт, да и только, а дров целую поленницу переколотили этому жиду…

            Бери своё деревянное ружьё, оболокайся в солдатский китель и айда на паром. Курить стрельнем! Весь день впереди, мир не без добрых людей… К вечеру Катьке дров наколем и забор тот принесём на дрова, что мы у сетевязалки видели. Если она нас кормить не будет, мы с тобой ноги протянем…

            Я отошел к берегу речки, до лодки тут было метров десять, но всё ещё слышал, как два человека о чём‑то шумно спорили.

            Я смотрел на прозрачную чистую воду, на мальков, что рунцом плавали вдоль берега, на щучью подводную траву, которой в нашем детстве не было на этом месте, на вновь причаливающий паром и на чаек, что ныряли постоянно в воду. Я не слышал, как сзади подошёл человек.

            — Дядя, дай, пожалуйста, закурить?

            Я обернулся. Человек средних лет, загорелый, коричневый, как колумбиец, с глазами навыкате, лысый и с золотистой щетиной умоляюще смотрел на меня … На голое тело у него был надет видавший виды замусоленный пиджак, солдатские брюки «галифе» образца 1943 года, на босых ногах без носков — резиновые калоши.

            Я сунул руку в карман и, доставая пачку сигарет, спросил:

            Ты чей? Кто таков?

            Коли Ильина сын, — ответил он, как будто всю свою жизнь представлялся громкой фамилией своего отца.

            Я смолоду знал его отца, нашего Усть-Баргузинского сапожника; инвалида от рождения с вывернутыми ногами, всегда передвигавшегося на костылях: он на них опирался, а ноги выкидывал вперед. Вот откуда эти выпученные глаза — фирменный штамп сапожника. Запойного, но хорошего мастера.

            Тогда парень этот ещё под стол ходил своими ножками. Маленькая сгорбленная женщина носила его на руках за Колей‑отцом, которого все звали «Вертолёт». Проходя по рядам базара, он указывал этой маленькой женщине, что купить, что означало: Коля Вертолёт хорошо подзаработал или получил пенсию по инвалидности. А после того, как жена с покупками отправлялась домой, начиналась всеобщая попойка.

            А начиналась она там, где Вертолёта застало желание от души напиться: у трибуны на стадионе, у магазина, в школьном дворе или на рыбацком пирсе, на кладбище, в сельсовете… Вертолёт угощал всех. Человек мог идти мимо, но его окликали: «Ты меня уважаешь? Пей стакан Агдаму!». Кого только не было возле Коли Вертолёта: грузчики из Госпара, освободившиеся от тюрьмы мужики, тётки вольного поведения, рыбаки. А после начиналась драка. Кто‑то кому‑то что‑то сказал, да не так, кому‑то что‑то послышалось, а одного прохожего мутузили за то, что он угостил пьяную кампанию, сказав: «Нате, ребята, закусите вафлями!»

            Часто этот Коля Вертолёт гулял в Госпаре — это Государственная промышленная компания по приписке порт «Байкал». Там на берегу реки Баргузин грузчики каждый день перегружали с больших баржей «Роза Люксембург» и «Клара Цеткин» на склады мешки с мукой. В ящиках же шли также вино, водка, конфеты, разные грузы. Каждый день вечером после получки (её грузчикам выдавали ежедневно, так, как народ этот не каждый день являлся на работу) на берегу реки начинался банкет. При спорах Колины костыли выполняли успокаивающую функцию. Коля кричал: «У меня всё по справедливости!». Что они делили, было не понять, но костыль смачно бил по спине недовольных товарищей и распри прекращались.

            Эти пиршества на берегу Баргузин‑реки разгоняла милиция. Дядя Саша Копылов, участковый милиционер, после того, как однажды на попойке утонул молодой парень Саша Жеравен, только пришедший с армии, пирушки запретил. Пересажал на 15 суток некоторых…. Колю Вертолёта увозили в люльке милицейского мотоцикла. Ноги инвалида болтались над люлькой пропеллером, и было всем видно: Колю Вертолёта повезли домой «на такси». Пирушки перенеслись в кафе «Гайка» или «Бабьи слёзы», на что советские люди официально имели право.

            Этим истории не заканчивались… Всё, всё бы хорошо — под прикрытием кафе выпивать не запрещалось, — но однажды одна жительница поселка вывесила прямо на двери винно‑водочного магазина с местным прозванием «дежурка», в котором работала её невестка, объявление… Объявление жительницы, бабушки Зинаиды Ивановны Шалониной, вот оно, я его помню дословно:

                                                   Объявление:

                                          Кто встречал нашего седого козла Федьку? Сообщите по адресу ул. Энгельса № 15. Если это мужчина, то за сообщение получит бутылку, а если это женщина, получит сама чего пожелает. Козёл наш курит и пьет, научили его этому госпаровские грузчики. Федя наш любит жевать соломенные шляпы и шёлковые бабьи комбинации. Если он будет мочиться и опорожняться, где попало, это наш Федька. Сообщите, пожалуйста, бабе Зине.

                                          Человечество наше зашевелилось… На кону стояла целая бутылка. Мужики и пацаны вели всех пойманных в посёлке козлов к бабе Зине. А если учесть, что наш посёлок — 10 тысяч населения и через дом у каждого козы… Бабе Зине вместе с её дедом пришлось целыми днями сидеть на крыльце своего дома и принимать делегации с недовольными, упирающимися козлами, которым нравилось бодать насильников.

            Один человек знал, куда делся пьяница и беспардоник козёл Федька. И этот человек, как после мы узнали, был Коля Вертолёт. Да он ещё и заработал на этом козле!

            Однажды он вырулил на своих костылях в 4 часа утра, долетел до бабушки Зины Шалониной, постучался в окно. Бабушке уже прилично надоели ходоки с козлами, и она хотела узнать только, где упокоился её Федя, ведь прошло уже три месяца лета. Вертолёт сказал:

            Литр и я все скажу, только сначала я выпью литр.

            Баба Зина, словно невинная девушка, поверила обманщику, согласилась и выставила ему две бутылки «Солнцедара». Вертолёт, предварительно распечатав обе бутылки и разболтав их, запрокинул голову и стал заливать себе в рот без остановки и передыху. На что дедушка Шалонин, бабкин муж, сказал ему:

            Как на заправке, ух и мастер ты, Коля!

            После Коля Вертолёт крякнул и спросил:

            — У вас телевизор есть?

            — Есть, есть! — ответили старики.

            — Программы все принимает?

            — Конечно все, а что?

            Федька ваш уехал в Красноярск выступать в цирке! Главный их директор тут отдыхал, на пляже загорал. Увидел способности Федьки, как он пьёт и курит. Говорит нам: «Это готовый артист, самородок, значить. Кто хозяин, ко мне его! Козёл этот на всю страну прославит его имя, премия государства светит!» Ну, а где вас‑то искать, — он на Байкале был козёл ваш Федька с отдыхающими. А мужики‑то, что невод там тянули, и говорят: «Да заберите вы его, пускай бабка и дед по телевиденью в цирке его смотрят, ведь радость‑то какая — в артисты попал! Тут он надоел: обсосал, обкурил всех!»

            Баба Зина от волненья и от чувства гордости за своего любимца Федьку прослезилась и вынесла Коле Вертолёту ещё бутылку «Агдама». Потом посмотрела на деда и с сожалением спросила:

            Кто у нас тепереча иманух (это не козлы, а козы так у нас зовутся) покрывать будет? Лишились мы приработка, ведь два рубля за козу брали?

            И погрозила деду пальцем: отпил ты, дед, «Агдамчик».

            А Коля Вертолёт сказал

            Ну, я пошёл, мужики ждут, болеют все…. А вы телевизор включайте, смотрите в оба глаза, должны показать!

            Не знаю я, увидели ли старики своего козла Федьку по телевизору в Красноярском цирке, да только нет их давным‑давно. Хорошо, что ушли с мыслью, что Федька их в артистах.

            А куда на самом деле делся козёл Федька, так и никто не знает…

            Эти воспоминания вырвали меня из действительности. Я посмотрел в утреннюю даль. Высоко над рекой поднялось солнце, играла блеском вода, и горизонт в устьях — голубой полосой, катил навстречу реке фиолетовые волны Байкал.

            Я вернулся к перевёрнутой лодке, нагнулся и вошёл под её свод.

            В носу большой рыбацкой стационарной килевой лодки всегда имелся небольшой кубрик для сна. У этой лодки он был открыт и, как и лодка, перевёрнут. В кубрике валялись старые полосатые матрасы, рыбные ящики в чешуе. Прямо посередине стоял стол, заваленный всяким мусором. На середине стола возвышалась керосиновая лампа с закопчённым, хотя и целым стеклом. Рядом у стола — импровизированные стулья, сколоченные из ящиков. Чуть дальше — два лежака, тоже собранные из рыбацких ящиков. На одной из постелей на грязном матрасе спал дочерна загорелый седой человек. Одною рукой он сжимал деревянное оружие, сделанное из сосновой доски, что‑то очень похожее на винтовку конструкции «Мосина». Я невольно вспомнил изречение: «А где жить ты будешь? На берегу под лодкой?»

            Говоришь, Кольки Ильина сын? — задал я вопрос курящему взахлёб парню, — Знаком я был с твоим отцом, всё валенки нам подшивал, да так ловко, мастер сапожных дел был. Давно помер?

            Двадцать лет, как преставился. В девяносто восьмом заснул и не проснулся.

            — Тебя как зовут?

            Юрка, — ответил он мне, — Вы, видать, местный, чьих родителей будете?

            Я назвал свою фамилию. Конечно, она ему ничего не говорила, по небритому лицу я видел, что парень доволен куревом, он прилёг на грязный матрас на ящиках рядом со спящим человеком.

            Я спросил:

            — Вы тут живете?

            Он равнодушно ответил мне:

            — А куда деваться? Работы нет, жилья не нажили, так, за пару рыбьих хвостов сторожим колхозное добро. Покупателя не могут найти на рыбоколхоз «Байкалец». Да и кто его купит? Рыбачить запретили, сделали заповедник «Национальный парк». А лес воровать — на всех не хватает.

            Мы и вообще прибрежная зона Байкала брошены на произвол судьбы! Туризм у нас три месяца в году, да и то летом ознобиться можешь. Ангара подует — всё, шубу надевай! А бурят, — депутат хурала приехал с Улан‑Удэ, вот, делайте поделки, сувениры, продавайте туристам….. Ну не идиоты ли? Смотрела на меня жена, билась с детьми, сказала: «Как хочешь, я к маме». Она у меня не местная, с Астрахани. Вот там третий год меня ждёт. Хорошо, хоть арбузы вдоволь с детьми кушает, ей работа в поле нашлась, а мне ехать не на что…

            Он вдруг замолчал, очевидно подбирая слова к своему наболевшему:

            — Эта лодка вот уж третий год перевернутая: смолить решили, да разбежались — всё, квоты на омуля не дали, селёдку в магазине покупайте, кушайте, если у вас есть деньги, а в море не вздумайте с неводом ходить — посадим в тюрьму! И законы написали, что и водицы можешь из Байкала не попить.

            Дай ещё закурить, земляк! Если вы отсюда, то вы помните: работал рыбозавод, десять, а то и более, рыбацких бригад ловили рыбу, тут же в Чивыркуе разводили омуля — отпускали в Байкал. А это было с 1922 года — все рыбачили, работа у каждого была. В войну дед и прадед мой снабжали фронт и после войны. Какую‑то утку запустили, что чехи выловили весь омуль. Не было этого никогда, кому это выгодно, тот и пускает слухи. Мы живём у воды, да ты разреши нам хоть по пять килограммов в месяц ловить, ведь купить хлеба бывает не на что, биржа не платит, работы нет, и коммерсанты в долг не стали давать — не платёжеспособен… Дай ещё закурить, земляк! Если вы отсюда, то вы помните: работал рыбозавод, десять, а то и более, рыбацких бригад ловили рыбу, тут же в Чивыркуе разводили омуля — отпускали в Байкал. А это было с 1922 года — все рыбачили, работа у каждого была. В войну дед и прадед мой снабжали фронт и после войны. Какую‑то утку запустили, что чехи выловили весь омуль. Не было этого никогда, кому это выгодно, тот и пускает слухи. Мы живём у воды, да ты разреши нам хоть по пять килограммов в месяц ловить, ведь купить хлеба бывает не на что, биржа не платит, работы нет, и коммерсанты в долг не стали давать — не платёжеспособен…

            У нас ещё одна напасть случилась: из заповедника «Давши» орнитологи завезли птицу баклана, будь он неладен! У него нет врагов в нашей среде, и он расплодился: миллионы в стаях, всё черно от него. А ныряет за рыбой на 4–5 метров в воду — кушать ему надо. Острова помнишь — Бакланий, Голенький, Лохматый в Чивыркуйском заливе — все без растительности остались. Помёт у этой птицы хуже атомной бомбы: ничего после него не растет. Конечно, рыба тоже не глупая — на глубину отошла, а корма ей не хватает. Раньше она подойдет к устью реки кормиться тем, что река принесёт, а теперь не подходит… Вот что наделали учёные, а признать вину свою не хотят и мер не принимают никаких. Ты представь, раньше мы до баклана этого на шести саженях рыбачили подлёдным ловом, а теперь на ста двадцати саженях рыбу ловим! Прадеды и деды наши говорят: «Не было здесь никогда этого баклана, бывал один‑два, осенью в перелёте завернут и всё. А орнитологи завезли штук сто, кормили его с рук, рыбу с рыбозавода брали и кормили. Короче, бакланью птицеферму сделали. И разбежались…. Кто за это ответит? Вредители! Честь мундира им дороже: и слышать не хотят об этой проблеме ни орнитологи, ни власти наши.

            Он продолжил уже совсем грустно:

            Я всё удивляюсь, читая Библию: «Иисус шёл берегом моря. Увидел рыбаков, вытаскивающих сети. Он не закричал, не стрелял, не составлял протокол о нарушении, сразу предложил альтернативу: «И сказал рыбакам: «Я научу вас ловить души»…

            Что мне делать у воды, когда мои дети кушать хотят? Далеко шагнул прогресс, но чувство голода осталось прежним. Кто бы об этом думал? Где у людей, пишущих законы, альтернатива для меня, для моей судьбы, для нашей байкальской жизни? Или как всегда: «жираф большой ему видней?»

            Да, — сказал я, — ты, Юрий, философ! Не зря говорили древние: «Если тебя любит жена — будешь счастлив, а если нет — станешь философом!»

            Он закурил, ещё подумал и сказал:

            Мы уже хотели трассу перекрывать, чтобы на нас администрация Бурятии внимания обратила. Сход поселкового собрания избрал инициативную группу, писали президенту Бурятии, депутатам Государственной думы. Третий год — «а воз и ныне там».

            У побережья нас живёт сто сорок пять тысяч человек и все без земли, без права даже на работу, умри — тебя за сто вёрст хоронить повезут.

            На второй кровати из ящиков на грязном матрасе зашевелился спящий человек с деревянной винтовкой. Мы совсем забыли про него: увлеклись разговорами про жизнь.

            Да… — Юрка Ильин махнул рукой, — Пашка Фоминович! Из психбольницы выпущенный…

            Как Пашка Фоминович? Мне говорили, что он умер давно…

            Слухов полно было… После того, как он пострелял из карабина причудившуюся ему в воде бурятку‑нерпу, экипаж катера «Жемчуг», на котором он капитанил, понял, что дела Пашки совсем плохи, скрутили и — в больницу. Пять лет его лечили где‑то под Улан‑Удэ, дали пенсию и привезли сюда в Устье в дом инвалидов. Мать у него к тому времени умерла. Жена сразу уехала в Хабаровск, как только узнала, что он таким и останется до конца своих дней. Пашкин дом заколочен — по Кировой улице, вы, наверно, знаете красивый большой дом. Сам Пашка у нас в дом престарелых теперь переведён, а там строго: не пить, не курить, не ходить, окна в решётках и на замке. Да и пенсию они забирают, а старикам оставляют копейки. Пашке это не нравится и на лето он уходит от них. Живёт, где придётся: у знакомых, родни, друзей. Правда, их уже не осталось. Они там, в старческом доме, даже одежду его прячут, да у нас солдатской формы полно… Воинская часть снялась — у берега Байкала стояла. Ракетчики небо охраняли, помните? Они контейнера с солдатской одеждой оставили в подарок местным жителям. А нам что, мужики разнюхали. Теперь все мы — солдаты, прапорщики и офицеры. Хотите, и в генерала вас приоденем? А что? Материал хороший, советский ещё, крепкий: носи — не сносишь…

            Спасибо, — сказал я ему, — пропьюсь или жизнь доведёт, буду иметь шанс приодеться.

            Мне захотелось посмотреть на спящего человека, ведь я не видел Пашку‑капитана много‑много лет.

            Я подошёл к постели, где на грязном матрасе лежал человек. Рука его лентой закинута над головой, как будто он танцевал танец, другой он сжимал своё деревянное оружие. Седые короткие волосы в полумраке белели, как первый выпавший снег: человек был очень смугл, а неузнаваемое лицо его было так страшно исчерчено морщинами, что невольно приходило сравнение с природными складками кожи у кошки породы сфинкс. Только всё такой же длинный и с горбинкой нос спящего человека подтвердил мне, что это — Пашка.

            Я посмотрел на него ещё раз и отошёл. Будить не хотелось: мы с ним расстались в другой стране, когда он был ещё здоров, носил новую капитанскую синюю речную форму с золотыми галунами на рукавах.

            Юрка Ильин, как бы читая мои мысли, сказал:

            Мы всё равно его не добудимся, он пьёт какие‑то сонные таблетки, которые ему иногда приносит племянница, и он, когда выпьет одну таблетку, спит, как убитый. Тут на той неделе она звала его полежать в больнице в Улан‑Удэ, а он не захотел. Сказал: «Нет!»

            А память возвращала меня в те годы, когда всё ещё было впереди.

            В тот год, когда мы получили аттестаты о среднем образовании, уже два года гремел на всю страну и звал к себе на великую стройку Байкало‑Амурской магистрали наш Ленинский Комсомол. БАМ! «Слышишь, время гудит: БАМ! На просторах твоих: БАМ, и седая тайга покоряется нам» — слагали песни поэты и композиторы в то время. Жители нашего посёлка Усть‑Баргузин, хотя прямо и не относились к стройке, но были включены в работу по перевозке и доставке грузов. У нас создавались склады, перевалочные базы, а самое главное — это ледовая дорога с Усть‑Баргузина на палаточные городки Северобайкальск, Нижнеангарск, на Тынду и Уаян. Грузы перевозились на машинах по льду замёрзшего Байкала.

            Повеселели глаза моих земляков: появились в жизни большие цели и надежды на хорошую работу. Заработки на БАМе были приличные: за три года по целевому счёту зарабатывалась машина «Жигули». Наш посёлок наводнился новой техникой: «Магирусы», «Автокраны КАТО» и прочее. Начали открываться бамовские магазины для снабжения работающих в трудных условиях строителей. Деликатесы стали у нас привычным товаром. Люди снимались с насиженных мест, переезжали семьями, группами или в одиночку туда, где кипела основная работа, туда, где начинался Северомуйский тоннель. В нашем посёлке на предприятиях стало не хватать рабочих рук: люди увольнялись, уезжали за лучшей жизнью.

            После окончания школы мне оставалось полтора месяца до поступления в высшее учебное заведение, и нам предложили подзаработать денег на дорогу. Мы с другом Анатолием Шрагерым устроились грузчиками в морозильный цех Усть‑Баргузинского рыбокомбината, конечно, с оговоркой, что временно.

            Работа с мороженой рыбой в морозильной камере, где –24° С, нам не очень нравилась, но 150 советских рублей в месяц давали силы выдержать это первое испытание в жизни.

            Третий наш товарищ Александр Овчинников был принят матросом третьего класса на буксировочный катер «Жемчуг». Повезло так повезло нашему другу! Мы все хотели бы плавать на корабле и ещё получать зарплату! Но наш друг сразу решил, что он никуда поступать не будет, а сразу пойдёт в армию, поэтому он и устраивался на постоянную работу.

            Трудовые будни наши были почти боевыми. В первые дни после работы мы падали дома: так уставали грузить и развозить рыбу по цехам. Но через две недели тяжесть и боль в руках и спине после непродолжительного отдыха проходили, мы стали вечерами выходить на улицу: ходить на танцы в ДК, да ещё и повторять экзаменационные билеты. Родители наши говорили: «Вот и вы, детки, втянулись в физический труд, познайте это, «глаза боятся, а руки делают». Да ещё не забудьте, что учиться легче, чем всю жизнь ящики с рыбой таскать. А мы такому воспитательному процессу и не возражали, молчали в лучшем случае.

            Как- то раз в выходной я взял удочку и пошёл на паром. Планов никаких у меня тогда не было. «Посижу просто с удочкой у воды: успокоюсь, соберусь с мыслями, — я это люблю». Придя на паром, я решил перейти на Колхозный причал, где у пирса стояли лодки, катера и корабль «Жемчуг». Светило солнце, шёл первый месяц долгожданного лета. Два прошедших дня дул сильный ветер с той стороны Байкала — сарма. Ещё недавно стояла солнечная безветренная погода. Рыбаки тянули невод на берегу Байкала, сетевые бригады выставили сети, надеясь на хороший улов, а ветер подул — никого не спросил…. Заходили по реке волны‑беляки, в лопатках вообще трехметровые поднялись. Не выйти лодкам и некоторым катерам в море на просторы Байкала: сиди и жди, когда ветер утихомирится или хороший мощный верховик — баргузин с верховья реки собьёт волну, чтобы рыбакаи могли выйти в море к своим сетям. Осенью, бывает, по неделе гуляют ветры и штормы, но это осенью — оправданье!

            И вот ветер стих. Заблестела под солнцем речка, тепло стало на любой завалинке. Только шум разбегающихся волн по приплеску песчаного берега напоминал о двухдневной стихии.

            Из стоящих у причала судов навстречу ко мне вышел мой друг Саша Овчинников.

            — Привет, привет, как дела, как работа? А я — матрос! Пошли, познакомлю с командой. Все наши, Устьенские, да ты их знаешь или встречался. Вот ветер стихнет, и в рейс в Северобайкальск. На этот раз не пиво, бананы, а взрывчатка для Северомуйского тоннеля. Килевая баржа «Чайка» загружена, представитель и шкипер на барже, а мы поведём её до конечного пункта. — поведал мне приятель.

            — Молодец, Александр, что устроился на корабль работать: и повидаешь много, и интересная работа. Мне даже завидно. Так хочется наш Байкал увидеть: его берега, мысы, бухты, посёлки и сёла.

            И тебя бы точно взяли! Я же на постоянную работу нанимался, до армии… Похожу в рейсы, а кончится, будем корабль ремонтировать, а там весна — мне в армию.

            Я сел с заветренной стороны, размотал свою удочку, наживил на крючок немного мякиша и с удовольствием стал смотреть на магазинный бело‑красный поплавок.

            Поплавок плавно и ровно качался на речных волнах — я предчувствовал богатый клёв. Глядя на чёрную бровку ещё кипящего от ветра Байкала в устье реки, в лопатках, на портальные краны, стоявшие на госпаровском пирсе, вдруг услышал голос Александра:

            — Тяни, поплавок утонул!

            Точно, поплавка я не увидел, белая его головка маячила где‑то в воде. Я подсёк и, сгибая прочное удилище, вытянул хорошего подъязка. День только начинался, погода была отличной, можно было с удовольствием ловить рыбу хотя бы до обеда.

            Тут на пирс вышел капитан Пашка Фаминович. Он подошёл к нам и поздоровался. Александр представил меня:

            — Мой друг со школы! Надёжен на все 100.

            — Ну, хорошо, берём его, только скажи, что придется поработать!

            Я смотрел на капитана. Он был среднего роста, весь смуглый от загара. Карие весёлые глаза его при разговоре казались беспокойными. Чёрный волнистый чуб выглядывал из‑под строгой капитанской фуражки с массивной кокардой. Нос Пашки был чуть длинноват, с горбинкой, но был ему к лицу, подбородок средней величины гладко выбрит, небольшие усы. Да, он был красив в новом кителе с золотыми галунами, под которым вместо белой рубашки с галстуком виднелась морская в черную полоску тельняшка.

            Корабль своей стройностью и красотой походил на капитана. С началом Всесоюзной ударной стройки БАМ наш богатый колхоз «Байкалец» закупил несколько малых рыболовецких судов МРС, в том числе и буксировочный морской корабль «Жемчуг». На него уже три года как был назначен опытный капитан Павел Фоминович, который вместе с семьёй был вызван правлением колхоза в родные места из Хабаровска. По договору предприятий новый корабль был поставлен на буксировку баржей с грузами из Усть‑Баргузина в Северобайкальск и Нижнеангарск. Люди, работавшие на нём, относились к строителям БАМа, имея все льготы и хорошую оплату.

            «Жемчуг» был красив: борта с иллюминаторами спального кубрика, камбуз, машинное отделение, каюты капитана, радиста. Вся нижняя часть его была окрашена в чёрный цвет, палуба — в коричневый, всё остальное — белого цвета. Высокая рубка с обзором на все стороны, выше — капитанский мостик с бортиком, прожекторами и ручной дополнительной сиреной. Рында, горевшая блеском жёлтого металла, висела возле рубки, рядом с которой прикрепили роскошную скамейку с изогнутой спинкой. На корме находились все буксировочные приспособления с лебёдками электрической и ручной вспомогательной с канатом, катки горизонтального и вертикального направления тягового каната, за который цепляют баржу — всё было покрашено и сияло в лучах солнца.

            — Александр, у тебя нет желания сходить с нами сегодня в море? Помочь нам?

            Я смотрел то на капитана, то на своего друга Саньку.

            — Как это нет желания? Огромное желание прокатиться с вами, в море выйти.

            — Да и поработать надо будет, если шторм сорвал с якорей сети, их надо будет искать‑боронить. Если найдём, вытащить надо, двенадцать концов по шестьдесят метров, — уточнил капитан.

            — Конечно помогу, — заверил я, — день у меня свободный, я на выходном.

            — Через час тронемся, пусть волна поутихнет, по мёртвой зыби пойдем, пока рыбоохрана ждёт штиля на море, — заключил капитан.

            А солнце, наше тёплое солнце так грело своими лучами, что пришлось снять с себя лишнюю одежду. Я сидел на пирсе с удочкой, с голым торсом, когда капитан крикнул:

            — Отходим!

            В моём ведёрке было уже рыбы килограмма на три: окуни, крупные ельцы и подъязок. Я по совету друга взял их на корабль, надеясь поджарить улов на камбузе. Но этого делать было нельзя. Капитан сказал мне:

            — Что, в первый раз? Нельзя рыбу с берега брать в море, примета плохая — сами за рыбой идём…

            Все мои мечты о жаренной рыбе мгновенно улетучились, я выплеснул своё ведро вместе с живой рыбой за борт корабля, извиняясь за несоблюдение морских правил.

            Капитан запустил двигатель, который заработал почти беззвучно. Проверил ещё раз, все ли на борту: всего нас было четверо, и дал команду моему другу Александру: «Отдать швартовы!»

            Мне показалась, что пирс плавно уходит от нас. Так уж случается, если долго не бывал на корабле. Вот наш корабль отошёл от пирса и, словно бывалый морской покоритель волн, разбивает носом небольшую речную волну, стремясь в большую воду.

            Пятнадцать минут хода по реке, и мы подходим к лопаткам всё ближе. Нас встречают огромные волны. Они не те, что в реке. Большие, с белыми гривами, корабль пытается на них забраться, но не успевает, волна поглощает корабль до самой надписи «Жемчуг», ещё мгновенье, и она ринется своим огромным потоком на палубу. Но нет! Корабль замирает вместе с волной и падает всей своей железной грудью в бездну. Ныряя вглубь впадины, отбрасывает тонны воды по бортам. Замирает тогда сердце, а вместе с ним и душа. Грозит бездна своим концом безвозвратным. Но силён человек, его мозг гениален: корабль с килем сотворен так, что он непобедим волной, стоек и смел перед всякой стихией. Мы прошли лопатки, это горнило штормового Байкала, и мы в море!

            Все собрались в рубке. Капитан сам стоит за морским штурвалом. Павел Фоминович сосредоточен: он следит за скоростью корабля, положением носа и кормы по отношению к надвигающимся волнам, бросает свой суровый взгляд на компас.

            — Александр! — подзывает он моего товарища матроса третьего класса Александра Овчинникова, — Смотри, вон Билютинский мыс, видимость хорошая, нос корабля держи на него, смотри на компас, видишь градусы? В холодянках мы поставили сети, как поравняемся с этим мысом — это наше место сетей, так и держи: один градус или полградуса, допускаю отклонение, полтора часа ходу на средних оборотах. Я подойду, сделаем сверку, а пока мы приготовим борону для сетей. Чувствую я, что сети наши сорвало с якорей и таскает где‑то у берега, придётся, наверно, боронить. Двенадцать концов сетей под шторм попали, что с ними ветер за три дня сделал?

            А вода Байкала блестела от яркого солнечного света. Струи зелёно‑синей воды вырывались с шипением из‑под острого носа нашего «Жемчуга». Нос корабля погружался в волны до середины видимого размера. Мёртвая зыбь — покатая волна после шторма — подымала и опускала судно, и эта с детства знакомая тошнота напоминала морскую болезнь при качке. Надо выйти на воздух, глотнуть его свежести, смотреть на волну, а не на палубу и стены, и тогда всё пройдёт, и точно проходит…

            Мы прошли втроём на корму. Александр Овчинников стоял у штурвала. Изготовление бороны — простейшая задача для рыбаков и рыбоохраны. На толстый веревочный капроновый канат, который мы берём со спуска невода — метров, должно быть сто‑сто пятьдесят, в зависимости от глубины, где поставлены сети, привязывается лом — простой железный тяжёлый, метр пятьдесят в длину. Канат привязывается за середину лома, крепится прочным беседочным морским узлом, который подстраховывается узлом двойным удавом. Свободный конец каната закрепляется за буксировочное место корабля, а лом бросают в воду. При высокой скорости движения корабля лом будет подниматься, на тихом ходу — опускаться. Капроновый канат берётся, чтобы определить зацеп сетей. При зацепе канат начнёт растягиваться, но не порвется. После — работа руками — вытягивай, что зацепилось. Наша рыбоохрана боронит браконьерские сети в местах, запрещённых для лова рыбы. На стальном тросе собирает их для ликвидации, поэтому морские омулёвые сети у нас большая ценность.

            Мы шарили глазами по береговой линии, что лежала в сизой дымке тумана. Кое- где туман прерывался клочками, обнажая далёкие леса и синие дымчатые горы; которые невозможно было отличить от таких же гор, лежащих ещё дальше.

            Капитан вышел с биноклем из рубки, он поднялся на капитанский мостик, долго осматривал береговую линию и объявил нам, стоящим внизу:

            — Смотрите, ребята, по бортам на левый и правый, наше место пошло, где мы сети ставили. На поверхности должны плавать ярко‑оранжевые маяки! Вижу в бинокль Холодяночный карьер, в оба глаза смотрите!

            Мы разошлись по бортам, напрягая своё зрение и высматривая маячки. Но шло время: вода и поднимавшие наш корабль волны, пустота, однообразие цвета и лёгкий ветер, больше ничего… Шёл уже второй час, как мы на малых оборотах хода корабля высматривали маячки.

            — Всё, ребята, нет наших сетей, маячки либо сорвал шторм, либо все наши снасти на дне. Будем боронить.

            — А какая здесь глубина? — спросил я из любопытства.

            — Глубина здесь маленькая — сто пятьдесят‑двести метров. Под нами хребет подводной скалы, а вон там, через милю, — он показал в направлении мыса Нижнее Изголовье — окончание полуострова Святой нос, — семьсот‑девятьсот метров.

            — Да оттуда не достанешь! — удивился я.

            Моторист‑рулевой Николай Демидов рассказал нам такую байку:

            Олин мужик приехал на Байкал порыбачить. По всему свету он снимал фильмы про рыбалку. Приехал и спрашивает у местных:

            — А где у вас тут хорошо рыба ловится, мне везде разрешат фильм снять?

            А местные говорят:

            — Да напротив Святого носа хорошо ловится, жди весны, погуляй с нами. Весной даже ничего наживлять не надо, только брось в лунку крючок, привязанный к леске, он, омуль, сам схватит…

            Дело было зимой, в феврале. Не дождавшись весны, поехал этот дядя к мысу Святой нос, пробурил лунки — всё честь по чести. Но такой дотошный был: «Надо, — говорит он себе, — прикормку рыбью на дно кинуть». Наложил в чулок бармаша (это жучок такой) и давай его спускать на дно на леске. Сто метров лески опустил — дна не достал… «Да что это такое! — возмутился мужик, — надо дно достать!» Ещё привязал сто метров, а было у него лески ещё тринадцать катушек. Два дня он их связывал и опускал с бармашем, чтобы на дне рыбу прикормить. Тысяча пятьсот метров получилось, а всё равно дна не достал… Стоит он на льду и страшно ему стало: полтора километра под ним, а он тут бармаша разводит на прикорм… Бросил он все свои вещи и ползком по льду к берегу с километр. Приполз, за вещами местных отправил. Аппаратура у него там дорогая осталась.

            Говорит он местным:

            — За что вы меня обманули, я вас столько водкой поил?

            — Как обманули? Глубина там тысяча шестьсот двадцать метров, немного совсем не хватило‑то забармашиться…

            Мы вам говорили, что не более двух саженей. Сказали же, что весной в апреле покажем! Мы‑то думали, вы с нами до апреля водку пить будете! Нет, вы без нас уехали, мы вас искали, похмелиться хотели, но не получилось. Ждите до апреля! Омуль начнёт подниматься из глубин под лёд косяками, и с рунцом под самый лёд поднимется: кушать ему после зимы захочется. Лёд весной и снизу тоже тает, личинки, букашки всякие оттаивают, что с осени вмёрзли. Вот и лови на две сажени, хватает голый крючок омуль.

            Продолжение следует