Через год Леди снова повязали. Как и в прошлый раз, с тем же самым кобелем. И снова вязка прошла под надзором Михаила Ивановича. Лиза в это время находилась в Кунцево — лежала в ЦКБ, больше известной среди москвичей‑обывателей, как Кремлёвская больница.
Михаил Иванович, делясь со мною своими переживаниями по этому поводу, рассказывал мне, что жене в последнее время стало совсем худо. Её замучили постоянные головные боли и другие неприятности… Анализ крови врачи признали плохим. Консультации и консилиумы проводили лучшие невропатологи из Института неврологии и онкологи из Института имени Герцена. С его слов, все они подозревали что‑то нехорошее, но ему прямо об этом не говорили… Но он сердцем чувствует надвигающуюся на его любимую Лизочку катастрофу. Чтобы подтвердить свою догадку, он просил меня вместе с ним навестить в больнице его жену. Я без колебаний согласился. Как мне сообщил Михаил Иванович, Лиза хотела со мной о чём‑то поговорить…
Резко осунувшаяся, бледная, с нездоровым землистым оттенком лица, с лёгкой желтизной склер, Лиза при виде нас радостно улыбнулась.
— Отдельная палата, телефон, радио, телевизор, — всё для поправки моего здоровья, — пыталась она шутить.
Но, несмотря на наигранную улыбку на её добром лице, глаза молодой женщины были переполнены грустью, страданием и переживаниями. Как я понял — не за себя, а за любимого мужа, который, как она знала, без неё не мог прожить и дня.
Говорили обо всём, но только не о её болезни. Всё больше про Леди — о её повторной вязке, о предстоящих родах и будущем потомстве.
— На этот раз, я думаю, мы, наверное, никого не обидим. Все, кому обещали, наконец получат своего щенка. А мы снова будем их взвешивать, повязывать каждому разноцветный ошейничек, — мечтательно произнесла Лиза, как мне показалось, сама не веря, что сможет увидеть очередной приплод…
Разговор о будущих новорождённых прервала медсестра, которая принесла в палату положенные больным кефир, фруктовый сок, печенье и яблоки. Лиза предложила нам разделить с ней полдник. Мы, конечно, с Михаилом Ивановичем дружно отказались от больничного угощения. На что Лиза, конечно же, не обиделась. Она, едва пригубив сок, держа руку мужа в своей, стала давать ему некоторые указания, связанные с ведением домашнего хозяйства. Когда все «ценные указания» были им занесены в блокнотик, Лиза, неожиданно для меня произнесла:
— Мишенька! Ты Анатолия Евгеньевича слушайся. Всё, что касается Леди, выполняй обязательно… — и шутя добавила: — В блокнот это можешь не записывать…
Больницу мы покинули в подавленном состоянии. Михаил Иванович, отрешённо через окно машины глядя куда‑то вдаль, недовольным тоном пробурчал:
— Тоже мне больница! Кремлёвкой ещё называется… Диагноз даже поставить не могут… А я без своей Лизоньки и дня не могу прожить… Всё думаю о ней и думаю… Сердцем чувствую — погубят мою Лизоньку, погубят… Зачем мне тогда жить…
Подобное изречение шефа отрицательно подействовало на шофёра «Волги». Чрезмерно вдавливая в пол педаль газа и потеряв безопасную дистанцию, он едва не врезался во внезапно затормозивший перед ним «Москвич». Резкое торможение нашей машины с противным скрипом тормозов и неприятным запахом жжёной резины от шин только усилило плохое настроение Михаила Ивановича. Он с ещё большим раздражением продолжил критиковать состояние современной медицины.
У меня на душе «скреблись мыши». Мои грустные думы, возникшие ещё в больнице, касались несовершенства человеческого организма, который выглядел каким‑то инфантильным. Как мне виделось, причиной этому служило то обстоятельство, что природа заложила в его механизмы слишком мало жизненных сил. Именно поэтому такому прожорливому, в общем‑то малопонятному науке чудовищу под названием рак не составило большого труда в один момент погубить человека, который совсем недавно был красив и жизнерадостен…
Умерла Лиза ровно через полтора месяца, так и не выйдя из больницы. Посмертный диагноз после проведённого патологоанатомического вскрытия был ошеломляющим — скоротечная форма рака яичников с обширными метастазами в головной мозг и печень.
Было понятно, что при таком осложнённом течении рака, когда в болезненный процесс оказался вовлечённым головной мозг, ни один врач в мире не смог бы вылечить больную — молодую женщину в полном расцвете красоты и сил, горячо любящую мужа, домашних животных и вообще всю живую природу.
Михаил Иванович, пятидесятилетний мужчина, вмиг постаревший и осунувшийся, всю неделю после похорон жены проводил дома. Он пластом лежал на тахте в обнимку с Леди, которая в один миг заменила ему весь мир. К телефону не подходил, дома никого не принимал. Исключение составлял только я. Внезапно он запил. Пил крепко — с утра до вечера, с вечера до утра.
При очередном посещении его он заплетающимся языком уверял меня, что с Леди гуляет три часа в день, а мяса даёт ей положенную норму. В подтверждение своих слов он открыл морозильную камеру, в которой действительно все четыре лотка были доверху заполнены отборной мякотью. Но, как мне было известно, запас он сделал до наступления запоя.
В холодильнике же хранилось мясо, которое было уже разморожено и разрезано на порции. По Леди было хорошо заметно, что недоеданием она явно не страдает. Кусочек варёной колбасы, принесённой мною из дома с целью угощения своей пациентки, она взяла из моих рук вяло, что означало — собака сыта. Тем не менее сложившаяся ситуация меня явно огорчала. Поэтому я решил выждать, пока у хозяина собаки пройдёт опьянение, с тем чтобы серьёзно с ним поговорить по поводу содержания Леди. Ведь у собаки наступал самый ответственный момент — срок её беременности насчитывал уже пятьдесят дней. Живот на этот раз у суки, без преувеличения, был огромен. При проведении обследования собаки путём прикладывания ладоней к непомерно раздувшимся бокам в обоих рогах матки явно ощущались сильные толчки и активное шевеление плодов, которых там находилось не менее десятка.
Мой разговор с протрезвевшим Михаилом Ивановичем был строгим и коротким. Я вёл беседу не с Героем Социалистического Труда, кавалером ордена Ленина и депутатом Верховного Совета СССР, а с владельцем щенной суки, которая должна была скоро рожать и которая являлась моей пациенткой. Роды у Леди могли начаться в любой момент, вне зависимости от того, трезв ли её хозяин или мертвецки пьян. А так как матка была переполнена плодами, то во время сильных потуг и схваток щенки могли «пойти на выход» сразу из двух рогов. В этом случае роженице потребовалось бы срочное квалифицированное родовспоможение. Именно поэтому хозяину собаки следовало находиться всё время начеку, чтобы вовремя связаться с врачом. А это означало, что за щенной сукой ежечасно нужен был глаз да глаз, причём не окосевший от воздействия зеленого змия, а совершенно трезвый.
Конец вразумления хозяина овчарки я закончил следующими словами:
— Вы, Михаил Иванович, здоровый мужик, а ведёте себя как опущенный алкоголик, напрочь забывший предсмертные заветы своей жены, которая вас крепко и нежно любила… Запомните: если с сего момента не бросите пить, в вашем доме моей ноги больше не будет! Погубите Леди — навсегда погубите светлую память о своей любимой Лизе…
Михаил Иванович в своё оправдание сказать ничего не смог. С хмурым видом подойдя к кухонному шкафчику, молча извлёк из него четыре непочатых бутылки с «Пшеничной», каждая из которых была по ноль семьдесят пять литра, после чего, отворив входную дверь квартиры, направился в сторону лифта. Мне тут же подумалось, что от моих речей ему стало тошно и он решил выйти на улицу — в палисадник, чтобы уже там без помехи продолжить пить… Ругая себя за то, что вздумал читать нотацию этому заслуженному человеку, убитому тяжёлым горем, я чисто автоматически проследовал за ним… Велико же было моё удивление, когда Михаил Иванович, слегка пошатываясь, пройдя мимо лифта, подошёл к мусоросборнику и… Грохот и звон стекла от разбивающихся в падении бутылок с водкой как бы подчёркивали правильность моих действий.
Вернувшись в квартиру, он, ничего не говоря, зашёл в ванную комнату. Через открытую дверь мне было видно, как Михаил Иванович подставил голову под струю холодной воды и минут пять её охлаждал. Затем насухо её вытер полотенцем и аккуратно зачесал взлохмаченные волосы. Вот в таком пристойном виде он предстал перед зеркалом и, глядя в своё отражение, произнёс:
— Лизонька, моя любимая! Если можешь, прости меня! Прости!
Михаил Иванович одержал победу над ошибочным, жутко пагубным стремлением залить водкой свалившееся на него горе и одиночество. Разумный человек понял всю ответственность, связанную с рождением и последующим выращиванием щенят, которая должна была лечь на его плечи. К тому же он должен был сдержать обещание, данное жене, находившейся на смертном одре. Как мне показалось, Михаил Иванович сквозь пелену тяжёлого горя всё‑таки осознал, что Леди — это живая частичка его любимой Лизоньки и что, не дай бог, потеряй он собаку — прощения ему не будет. И в первую очередь — он никогда не простит себя сам…
Когда мы с Михаилом Ивановичем по нашей установившейся традиции сидели за кухонным столом и пили крепко заваренный чай с лимоном, он мечтательно принялся рассказывать мне, как бы они с Лизонькой принимали появляющихся на свет малышей… Она, как и в прошлый раз, записывала бы в журнал время рождения каждого щенка, его пол, вес и цвет матерчатого ошейничка… А он находился бы подле неё и массировал бы тельце каждого новорождённого сухой марлей… По мужчине было видно, что он по‑прежнему любит свою Лизоньку и ни в какую не желает свыкаться с её потерей. Потом он вспомнил, как будто только вчера она за пазухой принесла в дом маленькую Леди, которую любила, словно родную дочь. Нет! Нет! Он не может им изменить, точнее, подставить под удар Леди, а свою Лизоньку променять на водку…
Роды у Леди, как я и предполагал, начались внезапно и бурно. Щенки на свет появлялись с интенсивной частотой, и мы с Михаилом Ивановичем еле успевали их принимать… Как я и предполагал, родилось десять щенят. На этот раз Михаил Иванович, словно опытный акушер, умело мне ассистировал. При этом постоянно повторял:
— Вот бы ты видела, моя Лизонька… Вот бы ты видела… А может, ты, Лизонька, это видишь? Кто это знает…
— Кто‑то и знает, да нам с вами не никогда скажет, — отвечал я своему помощнику.
Когда щенкам исполнилось четырнадцать дней и у всех открылись глаза, у Леди, несмотря на то что в её рационе в достаточном количестве присутствовали молочные продукты, резко сократилась лактация. Десятерым быстро растущим карапузам материнского молока явно не хватало. Недовольные этим щенки поднимали громкий гвалт. Беспокойство передалось и Михаилу Ивановичу. Однако от введения суке гормональных препаратов — стимуляторов выработки молока я сразу же отказался. Одной из причин была та, которая могла не только испугать Михаила Ивановича, но и плохо на него подействовать. Дело заключалось в том, что незадолго до обострения у Лизы онкологической болезни врачи провели ей длительный курс гормонотерапии. По мнению некоторых медицинских светил, с которыми он общался, именно гормональный фактор пагубно подействовал на иммунно‑защитные силы больной женщины, тем самым резко ослабив сопротивляемость организма. Вывод напросился сам — гормоны свели в могилу его любимую Лизоньку.
Вот поэтому одно только упоминание о женских гормонах в душе Михаила Ивановича могло всколыхнуть бурю переживаний за здоровье Леди. А они ему на тот момент были совершенно ни к чему. Щенят было решено перевести на кормление натуральными продуктами, тем более что их возраст позволял это делать без ущерба для нормального роста и развития.
Михаил Иванович оказался на редкость отличным шеф‑поваром детской кухни. Постная говядина или телятина дважды им прокручивалась на мясорубке. В полученном фарше не оказывалось ни одной жилочки. «Отец» многочисленного семейства допустить этого просто не мог. Овсяная геркулесовая каша, сваренная им на молоке, получалась такой вкусной, что мы с ним даже как‑то с аппетитом съели по полному блюдцу. Кроме того, свежий творог, пастеризованное нежирное молоко — всё это составляло ежедневный суточный пищевой рацион маленьких овчарок.
Надо было видеть, как мужчина‑здоровяк ростом под метр девяносто в спортивном костюме, в цветастом фартуке, который раньше при приготовлении пищи одевала его покойная жена, хлопотал в кухне. Вначале пищу надо было тщательно приготовить, затем разложить на десять мисочек и только потом получать наслаждение от наблюдения, как посудины быстро опустошаются постоянно голодными, быстро растущими щенками. Итак, шеф‑повар готовил и кормил малышей восемь раз в сутки, напрочь забыв про свой покой и сон. Как мне признался Михаил Иванович, на эту интенсивную жизнь у него появилась дополнительная энергия, сила и терпение, по‑видимому, посланные ему его Лизочкой.
Картина по ведению им домашнего хозяйства выглядела особенно впечатляюще, когда вокруг Михаила Ивановича с тоненьким тявканьем толпились уже подросшие щенки, а он с поварёшкой в руке по телефону отдавал сослуживцам распоряжения и ценные указания. Или, не снимая кухонного фартука, подписывал бумаги, которые доставлял ему фельдъегерь. Глядя на эту идиллию, у меня как‑то мелькнула мысль о том, что было бы хорошо, если бы подобное положение дел продолжалось вечно. Тогда бы трезвый период у хозяина собаки никогда бы не кончился, а безудержное питие было бы раз и навсегда им забыто… Но, как мы хорошо знаем, не все светлые мысли, проносящиеся в нашем сознании, получают дальнейшее развитие… Порой мы даже их и не фиксируем в памяти.
Щенки из дома Фёдорова у любителей служебного собаководства пользовались повышенным спросом. В клубе ДОСААФ даже разгорелся скандал между желающими приобрести породистого щенка восточно‑европейской овчарки, именно от Леди. Как и в прошлый раз, щенят всем очередникам не хватило. Как только малышам исполнился один месяц, счастливые новые владельцы всех овчарят разобрали. Дом Михаила Ивановича снова опустел. Его пространство тут же заполнила коварная пустота одиночества и зловещая тишина. Никто еды не требовал, не тявкал и под ногами не бегал. Готовить еду и кормить щенят было уже не надо, сотню луж в день вытирать с пола— тоже не надо. Благородная Леди большого внимания к себе не требовала, а свободное время после работы оставалось… Одному находиться в пустом доме без любимой Лизочки Михаилу Ивановичу было сродни душевной пытке. Но он как‑то с этим справлялся. Старался задерживаться на работе, чтобы переделать гору дел. Через несколько месяцев дела оказались выполненными. Нагрузка уменьшилась. Так называемым периодом затишья тотчас же воспользовалась глубокая тоска и безысходность жизни. Они вновь, подавив его волю, овладели вдовцом, и он снова крепко запил.
Михаила Ивановича госпитализировали в ЦКБ, и за его лечение взялись лучшие наркологи. Лечили тем, что было в их распоряжении, — антабусом и ликоподием. Препараты сделали своё дело. Перед выпиской из больницы врачи Михаила Ивановича предупредили, что если он выпьет хотя бы одну рюмку спиртного, то сразу умрёт от остановки сердца. Для острастки с него взяли даже подписку о том, что о смертельном исходе в случае употребления алкоголя врачами он предупреждён.
— Подпись свою поставил о том, что врачи меня о смерти предупредили. Но я её совсем не боюсь… Для меня наступившая после смерти Лизочки пустота в душе — хуже всякой смерти, — делился со мной самым сокровенным Михаил Иванович…
Год пролетел незаметно. У Леди должна была начаться очередная течка. Клуб снова насел на владельца породистой суки, и тот снова сдался. Леди повязали, и вскоре дом Фёдорова опять наполнился хозяйскими заботами и щенячьим гвалтом. Михаил Иванович, забыв про водку, одно упоминание о которой вызывало у него отвращение, опять был всецело поглощен щенками. Самым крупным щенкам‑кобелькам он придумал клички — Лик, Ант, Бус, — взятыми слогами из слов — названий антиалкогольных лекарств — ликоподий и антабус, которыми его лечили в ЦКБ.
Однако, как вскоре оказалось, лечили Михаила Ивановича, лечили, но навсегда так и не вылечили. Едва только увезли последнего щенка, Михаилу Ивановичу стало вдруг нестерпимо грустно и тоскливо… Хотелось выть волком или выполнять какую‑то непосильную работу, лишь бы занять тоску по своей любимой Лизочке. Зелёный змий оказался тут, как тут…
Поставив перед собой зеркало и налив водку в крохотную стопочку, Михаил Иванович стал потихонечку, маленькими глотками отпивать зелье. Когда же после выпитых десяти граммов водки на лице он увидел выступившие красные пятна, а в левой стороне грудной клетки ощутил боль и учащённое сердцебиение, сделал небольшой перерыв. Через полчаса его состояние пришло в норму — краснота лица и боль сердца исчезли, ровный пульс отбивал шестьдесят пять ударов в минуту. Тошнота и рвота, которые должны были сразу же возникнуть после приёма алкоголя и этим самым отбить у человека непреодолимое желание напиться и забыться, отчего‑то не наступили.
Возведённая врачами‑наркологами «плотина», которая должна была крепко сдерживать человека от пития алкоголя, оказалась слабой и прорвалась. Водка рекой полилась в поражённое тоской и одиночеством тело Героя, потопив в нём не только страшное горе и печаль по любимой жене, но и всё то нормальное, что принято называть человеческим обликом. Не знаю, как только в этот период запоя выжила бедная Леди? Гулять её на улицу не выводили. Свои физиологические отправления собака совершала на толстый ватный матрац, предусмотрительно постеленный её хозяином для этих целей на лоджии. Порой и мяса‑то дома не было. Кругом только пустые бутылки из‑под водки, да разбросанные по квартире хозяйские вещи. На обеденном столе уже не лежала красивая бархатная скатерть. Хрустальная ваза была разбита, а искусственные цветы выброшены на помойку.
Неизвестно, чем бы это всё закончилось для Михаила Ивановича и резко исхудавшей собаки, если бы положение на некоторое время не спасла приехавшая из Омска его младшая сестра Тамара — умная и волевая женщина. По профессии она была врачом‑фтизиатром. Брат её не просто любил, а боготворил. Это она много лет тому назад познакомила его с Лизочкой. Взяв на себя всю заботу по дому, Тамара попыталась вернуть брата к нормальной жизни. Прежде всего, она, по моему наущению, обратила внимание брата на состояние Леди, сказав, что, пока он беспробудно пил, мы её спасали от кахексии и тяжёлых переживаний по хозяину. И что, если он не возьмётся за ум, собака может погибнуть… Михаил Иванович внял словам сестры. Прекратив пить, вышел на работу. Как всегда, помогал людям, выступал с речами, которые сам писал, на многочисленных митингах в поддержку международного рабочего освободительного движения в капиталистических странах и принял активное участие в работе очередного съезда народных депутатов СССР. Его выступление на съезде показывали по центральному телевидению и в кинохронике. Рабочие и служащие с восхищением смотрели на своего профсоюзного босса и с любовью говорили — наш Иваныч! После окончания съезда они снова потянулись к нему на приём со своими накопившимися проблемами. Три месяца беспрерывной напряжённой работы — и все социальные вопросы заводчан им были благополучно разрешены…
Когда напряжение на работе спало, Михаил Иванович, по обыкновению, снова впал в меланхолию. После нескольких дней причитаний и воспоминаний о Лизоньке, снова вошёл в запой. Увещевания Тамары на этот раз на брата не подействовали. Она бросилась за помощью к врачам ЦКБ. Те только беспомощно развели руками…
Тогда женщина, по рекомендации своих однокурсников, давно работающих в Москве, с последней надеждой обратилась к учёным‑экспериментаторам, занимающимся разработкой новейших подходов к лечению алкоголизма. Узнав от коллеги про перипетии родного ей человека и причине, которая привела его к периодическим запоям, учёные пришли к выводу, что её брату ещё можно помочь. Причём без использования препаратов. Об этом говорили стойкие промежутки воздержания между запоями, во время которых человек чувствовал себя вполне здоровым и работоспособным. По их предположению, специфический алкогольный пептид, появляющийся в организме заядлых алкоголиков и ответственный за возникновение непреодолимой тяги к выпивке, в его организме ещё не выработался и в сложную цепь обмена веществ не встроился. А это означало, что органы и ткани организма Михаила Ивановича, а самое главное — головной мозг — в постоянном потреблении алкоголя пока не нуждались. Со слов учёных, для полного избавления от пагубного влечения вдовца к водке требовался двух- или трёхлетний период полного отказа от её употребления. По мнению учёных‑экспериментаторов, во время этого периода он должен быть круглосуточно загружен чем‑то для него важным и отвлекающим от тоски. Они также сообщили, что указанный ими столь длинный отрезок времени, согласно их теории, можно было разбить на несколько более коротких, желательно равных промежутков — по шесть месяцев каждый. И каждый промежуток должен был нести что‑то важное и ответственное…
Вот с такой неразрешимой загадкой и, в общем‑то, оставшейся нерешённой проблемой Тамара покинула стены научно‑исследовательской лаборатории экспериментально‑биологических моделей Академии медицинских наук. Как дипломированный врач она понимала, что учёные, проверяющие свои теоретические разработки на лабораторных мини‑свиньях, от всей души хотели ей помочь, но каким образом всё это реализовать на практике, тем более экстраполировать на человека… Легко сказать, думала она, устройте брату жёсткие промежутки воздержания от приёма алкоголя — а как их устроишь? Съезд народных депутатов СССР проходит‑то не по заказу — один раз в шесть месяцев…
Вернувшись домой, Тамара застала всё ту же удручающую картину. Правда, на этот раз брат был лишь в лёгком подпитии и находился во вполне адекватном состоянии. Необходимая порция водки, которая обычно сшибала его с ног и вгоняла на многие часы в блаженный алкогольный сон, в котором ему виделась Лиза, принята не была. Поэтому пьяная пелена глаз не успела скрыть от хозяина плохое самочувствие Леди. Собаке явно нездоровилось. Она дрожала всем телом мелкой дрожью и со стоном отказывалась вставать со своего коврика. Не на шутку испугавшийся хозяин срочно вызвал ветеринарного врача. И это он сделал, несмотря на то, что заранее предвидел для себя нелицеприятный с ним разговор.
В доме у Михаила Ивановича, помимо сестры Тамары я неожиданно застал двух его сослуживцев — директора завода и секретаря партийной организации. Леди их хорошо знала и всегда радостно встречала, выражая приветствие активным помахиванием хвоста, и, по заведённой традиции привстав на задние конечности, лизала каждого в лицо. Но на этот раз она не смогла даже приподняться со своего места.
Эти три семьи, как мне было хорошо известно, давно дружили домами, а кроме того, помимо рабочих отношений, их связывала страсть к собакам. Директор завода и парторг являлись заядлыми охотниками. По этой причине и собаки у них тоже были охотничьи — ирландский сеттер и русский спаниель. И конечно же, их четвероногие члены семьи с самого щенячьего возраста являлись моими пациентами.
Михаил Иванович мне говорил по этому поводу:
— Я не охотник! Зачем мне мучить рабочих собак, губить их талант и охотничью страсть.
В этом я его полностью поддерживал. Как‑то привёл ему даже пример, как охотничий пёс породы фокстерьер по кличке Пыж, которого держал мой сосед, начинал суетиться, когда тот ещё только по телефону заводил разговор со своими приятелями о предстоящей поездке на охоту. Пыж, поставив коротенький хвост свечкой, в страстном порыве бежал в коридор и, схватив своей крепкой зубастой пастью лежащий на сундуке рюкзак, апортировал его хозяину, чтобы тот раскрыл его. Что делать дальше, Пыж отлично знал — ему следовало с головой забраться в рюкзак, свернуться калачиком и затаиться. Иначе, по действовавшему тогда в Москве распоряжению Моссовета, хозяина с ним в автобус не посадят, в метро не пропустят. В электричке же контролёры заставят приобрести на него — маленькую собаку — детский проездной билет. А на эти деньги сколько патронов купить можно…
Правда, находиться в рюкзаке фоксу было не совсем удобно, зато тепло, чисто, и приятно пахло хозяйскими вещами. Но Пыж знал, самое интересное его ожидало впереди — настоящее боевое сражение в лисьей или барсучьей норе, из которого он всегда выходил победителем. Поэтому пёс считал, что ради такого охотничьего счастья в рюкзаке можно спокойно провести, скрючившись до онемения тела, какие‑то два‑три часа…
Директор и парторг моему приезду, как мне сразу показалось, были не только рады, но и заговорщически обрадованы. Пока я разбирался, что случилось с собакой, трое мужчин находились подле меня. Если двое из них просто молча наблюдали за моими действиями, то Михаил Иванович, сознавая свою вину, что не уследил за животным, чувствовал себя неуютно, пребывал в заметном напряжении. Желваки на его небритых щеках были надуты, а взгляд испуган, словно у затравленного зверя.
После внутримышечного введения Леди обезболивающего и антиспастического средств, спаивания пятидесяти граммов вазелинового масла, мною присутствующим была объяснена причина её недуга.
Собаку, которая в последнее время мало гуляла, владельцы накормили купленным в магазине мясным суповым набором, состоящим не только из мяса, но также из костей. Сначала у животного возник запор, а потом на этом фоне возникла кишечная колика. Приступообразные боли в животе усиливались при малейшем движении собаки. Вот поэтому Леди, с вытаращенными от боли глазами, лежала и дрожала, боясь даже пошевелиться.
Через минут пятнадцать — двадцать Леди заметно полегчало. Поднявшись с коврика, она, всё ещё поджимая хвост и слегка горбатясь, но уже без стона, отправилась в кухню к своей миске с водой и принялась громко из неё лакать. У всех присутствующих в доме отлегло от сердца. Михаил Иванович наконец смог расслабиться и облегчённо вздохнуть. До его сознания дошло, что свою любимую Леди он загубить ещё не успел….
Директор завода, взяв инициативу в свои руки, не то шутя, не то всерьёз объявил, что в доме Фёдорова ими назначено срочное выездное совместное заседание администрации завода, парткома и Всесоюзного кинологического совета Министерства сельского хозяйства СССР, членом которого я действительно являлся. Просил нас всех присутствующих сесть за стол. После того как мы заняли места, парторг извлёк из сафьяновой папки несколько документов с какими‑то записями и графиками, после чего, обратившись лично ко мне, попросил его внимательно выслушать:
— Вот, Анатолий Евгеньевич, взгляните на график, который я составил на миллиметровой бумаге. Его кривая линия отражает поведение нашего уважаемого Михаила Ивановича или по‑нашему — заводскому— Иваныча, — вполне серьёзно начал он, демонстрируя нам длиннющий график, одновременно объясняя его суть: — Кривая пошла вверх. Это означает, что Иваныч крепко запил.
— Смотрите, сколько времени он пьёт, — вмешался директор, водя перьевой ручкой с золотым пером, словно указкой, по длинной кривой линии, идущей вдоль всей верхней кромки склеенных между собой листов.
— А вот линия пошла вниз. Она идёт и идёт, не желая подниматься, — перехватил инициативу парторг.
— В чём причина? — в один голос они задали нам с Тамарой свой, как я понял, основной вопрос.
Мой мозг тут же пронзила та самая мысль, которая уже некогда посещала меня по поводу моего, как я тогда ещё понял, несбыточного желания, чтобы Леди чаще находилась в состоянии беременности: рожала, а хозяин всецело был бы занят этими тяжёлыми, но приятными для души заботами. По моему мнению, лишь это могло остановить безудержное употребление водки у новоявленного пьяницы. Но эта мысль, как мне помнилось, своего дальнейшего развития у меня не получила. Она, как НЛО, внезапно, на короткий миг, появляющийся среди неба, ярко сверкнув, мгновенно исчезла, уйдя глубоко в моё подсознание…
Оценив добрую задумку друзей Михаила Ивановича и подумав, что подобная инициатива должна непременно исходить от них, я решил для себя, не опережая события, включиться в реализацию их плана, строго придерживаясь, отведённой мне роли по их хорошо продуманному сценарию. Едва взглянув на протрезвевшего хозяина Леди и увидев его растерянный вид, мне стало ясно, что он не в курсе разворачивающихся событий… Порозовевшая от волнения Тамара широко раскрыла красивые карие глаза и часто моргала, также ни о чём не догадываясь.
Видя некоторое замешательство брата и сестры, заводское начальство опять же дружно, в один голос объяснило причину изменения кривой графика — у Леди началась течка. И в эмоциональном запале дуэтом продолжили:
— Не пьёт Иваныч месяц, не пьёт другой — Леди беременная. Не пьёт третий — Иваныч на кухне, занимается приготовлением пищи для щенят… Четвёртый месяц — занят подборкой для щенят их новых владельцев. Пошёл пятый, шестой, седьмой месяц — прямая линия графика всё ещё находится внизу — это Иваныч, отдав последнего щенка, активно занимается заводскими и общественными делами. А вот на восьмом месяце линия резко, под девяносто градусов, устремилась вверх — Иванычем овладела нестерпимая тоска, и он крепко запил…
Вот мы поразмышляли над графиком и пришли к единодушному мнению — если Иваныч может продержаться без водки столько времени, то он ещё не закоренелый, так сказать, не законченный алкаш, и его от зелёного змия ещё можно спасти. А поможет ему расправится с этим мерзким ползучим гадом наша любимая Ли‑зонь‑ка…
Имя усопшей супруги Михаила Ивановича они произнесли нарочито по слогам. Нет! Нет! Друзья Иваныча не оговорились. После короткой паузы, они пояснили — Лиза в образе Леди.
— И в этом нужна только ваша поддержка, доктор….
Так как последние слова были обращены непосредственно ко мне, то я, на удивление всех — словно заранее знал, о чём пойдет наше сегодняшнее спонтанное «совещание», — подхватив их инициативу, постарался высказать всё накипевшее в моей душе за это время.
Моя короткая речь, как мне показалось, таилась в моём подсознании всё тяжёлое время запоев хозяина Леди и ждала, когда же, наконец, я смогу её произнести во спасение по‑настоящему доброго и порядочного человека:
— В данной сложившейся ситуации лучшего способа спасти Михаила Ивановича от пагубного действия алкоголя я не вижу. Поэтому я даю своё врачебное согласие на то, чтобы вязать Леди каждые шесть месяцев. И не просто даю согласие, а твёрдо заверяю всех присутствующих, что всю ответственность за здоровье собаки беру на себя, но при условии неукоснительного выполнения Михаилом Ивановичем всех моих рекомендаций. Правда, последнее слово всё же остается за ним…
Услышать от меня такое Михаил Иванович никак не ожидал. Он встрепенулся и, напрягая свою память, ещё не успевшую деградировать от алкоголя, выразил своё недоумение по этому поводу:
— Доктор! Как же так получается? Раньше от вас мне пришлось слышать совершенно противоположное… Кто, как не вы, говорили мне, что вязать суку два раза в году — значит заниматься её нещадной эксплуатацией. И что от подобного истязания от собаки останутся только кожа да кости…
Появившаяся в комнате Леди, которая, уже повиливая хвостом, подошла к своему хозяину и, не сводя с него преданных глаз, положила голову ему на бедро, послужила мне подсказкой, в какой форме дать ответ Михаилу Ивановичу, не допускающий никакого сюсюканья с неуёмно пьющим Героем. На моей стороне была правота и вся важность происходящего. Рассудив, что, если он, всё же обидевшись, укажет мне на дверь, при своей обширной практике я ничего, в общем, не потеряю: одним пациентом больше или меньше — большого значения для меня не имело.
— Вот для того, чтобы от собаки не осталась одна кожа, дорогой Михаил Иванович, Вам надо сегодня же бросить пить и не кормить собаку костями…
Услышав такое, директор завода и парторг сдержанно заулыбались, а Михаил Иванович, крепко смутившись от моего язвительное высказывания, ничего не ответил. А что он мне мог возразить, коли собака действительно оказалась накормленной костями, что впоследствии и привело животное к острому приступу кишечных колик. Однако за брата тут же вступилась его сестра, которая взяла всю вину за произошедшее на себя.
Тамара довела до нашего сведения, что это она ходила в ближайший продовольственный магазин. И пояснила причину такой неудачной покупки. Ввиду того, что в продаже вообще никакого мяса не оказалось, она была вынуждена купить этот говяжий суповой набор, состоящий на три четверти из костей.
— Вот об этой ситуации, взятой для наглядного примера, я и говорю. Хорошего мяса, как нам хорошо известно, в магазинах Москвы в открытой продаже обычно нет. Рубщики, продавцы и завмаги мякоть оставляют только для своих клиентов. Тем не менее, раньше Леди костями не кормили, и кишечных колик у неё никогда не было. Когда Михаил Иванович находился в полном здравии, — сделал я ударение на последнем слове, — он кормил собаку только отборной мякотью. Морозильник ею был забит до отказа. Но когда он начинает крепко пить, то ему, естественно, не до собаки, следовательно, и не до мяса, — ответил я Тамаре.
Видя, что мои веские доводы Михаил Иванович воспринял как должное и не пытался их оспорить и что осуществление задуманного его друзьями зависит только от силы моего врачебного убеждения, я с энтузиазмом продолжил выступление:
— В городских условиях беспризорная собака‑самка всегда оказывается повязанной. Нередко мы можем наблюдать картину уличного пейзажа — впереди бежит течная сука, а за ней целая свора кобелей… Как только среди особей мужского пола определяется лидер, то он, вне зависимости от того, укромное место или многолюдное, без всякого стеснения начинает её крыть. Толпа зевак улюлюкает, глядя на эротическую сцену, однако кобель, не обращая на это никакого внимания, с завидным упорством продолжает своё дело…
Едва сука успевает вырастить потомство, как через шесть месяцев у неё наступает очередная течка, и всё повторяется сначала. И так продолжается несколько лет до той поры, пока уровень женских гормонов в организме суки не понизится из‑за постоянного недоедания. В этом случае сука теряет способность к репродуцированию. Течка у неё вообще исчезает, и, естественно, половая охота. Кобелям такая индифферентная особь становится чуждой. Из стаи её изгоняют. Сука быстро дряхлеет и в один из дней, забившись в укромное местечко, умирает. К тому же бездомных собак в городе подстерегает много опасностей — мчащиеся на огромной скорости автомобили, различные инфекции, голод, сильный мороз и другое…
Выдержав небольшую паузу, я продолжил:
— В нашем же конкретном случае Леди живёт в прекрасных условиях. Михаил Иванович, я в этом уверен, с сегодняшнего дня с алкоголем завяжет — перестанет пить горькую. Собака будет сытно, как раньше, накормлена полноценными продуктами, хорошо выгуляна, причём не на лоджии, а опять же — как раньше — на улице. Что же касается ветеринарной помощи, то об этом я уже сказал…
К тому же, уважаемый Михаил Иванович, вспомните пророческие наставления Лизы, которая, находясь на смертном одре, просила вас выполнять все мои рекомендации в отношении Леди… Мне думается, что вы также не забыли и о словах Лизы после первого щенения собаки… Она тогда сказала нам, что Леди можно было бы вязать один раз в полгода, если бы на это в семье вдруг возникла веская причина — чрезвычайное обстоятельство. В присутствии ваших родных и самых близких вам друзей, со всей ответственностью заявляю: это чрезвычайное обстоятельство наступило!
Мою пламенную речь Михаил Иванович слушал молча, слегка склонив голову, чтобы скрыть от нас накатившиеся слёзы. Он нежно гладил голову Леди и тихо шептал: «Моя любимая, умная Лизонька, как ты меня хорошо знала и как ты, моя любимая жена, сумела предвидеть мои страдания…»
Эпилог
Леди щенилась каждые шесть месяцев в течение трёх лет. При этом здоровье у неё сохранялось отменным. По экспертным оценкам потомства, так называемой бонитировке, овчарка была признана лучшей производительницей Центрального клуба служебного собаководства ДОСААФ СССР. Её имя было вписано в «Племенную книгу» элитных собак страны.
Михаил Иванович с того самого дня — нашего серьёзного разговора — больше не пил.
