***

зеленые тела июля

проткнет сияющая тля

в траве хитиновые пули

дрожат вкушая плоть поля-

ны этот берег слишком пря-

ный слишком сочный древний для

того, чтоб преданно уснуть

в хрустальных искрах на манже-

тке сныти медленно коснусь

и таволги вдохну броже-

ние рогоза сочный жезл

не гнется в жарком стеклодуе

он плавит нить густой слюны

не истечет секрет июля

в нем изумруд с желтком равны

и их железистые струи

блюдут невинность целины

*

В полях ромашки рвут

Не чувствуя трагедии цветка

Вот каждая полосочка на стебле —

Ее ромашка напитала

Соком, смыслом земным

Вот каждый листик

То ли жало, то ли растрепанная челка

Далекого огорода

Невинно убиенного огорода

Выставленного в дачной кунсткамере

Теперь он собран за стеклом

в мутном рассоле

морщинистые зеленые эмбрионы

спят

обнявшись с чесночными зубцами

с гвоздичными жезлами

с мечами укропа

Храня в своих сердцах лавр

Гадание получится в любом случае

Даже если мы будем гадать

На кухне

Постукивая ножом по щербатой деревяшке

Даже если мы будем гадать на крыльце

Натянув подолы на пятки

Даже если мы будем гадать в полях

Среди остроконечных крестьянских шапок

Вдыхая запах сорванных полосатых стеблей

Хотя мне больше нравится другой -

твердых желтых пуговиц

ромашкиных бутонов

когда они растут в пыли на дороге

нагло заглядывая мне под платье

Вот и скажите,

Разве возможно не рвать ромашки

Разве возможно не рвать

Фроттаж

Праздники осязания: ситец, штапель, муар,

Картон грунтованный, черепаховый панцирь,

Крылья микроскопических мошек. Лишь травяной отвар -

Теперь только я поняла — исцелил бы детские пальцы.

Лопнувшие волдыри, хранящие впечатление

О рёбрах арфических жил — кровавый и потный

Кадр музыкального детства. Пирамидальные тени,

Тутанхамоново шелестение времени — ропот без поворота,

Милые сказки на ночь о древних скелетах

Рабынь, о преемственности арфисток…

Они целую вечность уже играют на алебастровых табуретах,

А ты, мол, и получаса не можешь живьём! — с шипеньем и свистом

Просквозили ссоры, ангины и календари.

Чудище моего прошлого, деревянная страсть, дека в царапинах

и оставленных мною засосах!

Спустя двадцать лет приснилась мне арфа в виде гусеницы оттенка зари,

С терракотовым женственным лоном, выводящим арпеджио,

будто задающим вопросы.