Услышав тот странный звук, вы еще не знаете, что лет через десять вы все это потеряете и будете почти плакать, вспоминая, что потеряли.

            Вот вы идете по траве, каждый ее изгиб и оттенок кажется благодатью после пыльного июня в большом городе. Вы чувствуете тысячу оттенков запаха зелени, испаряющей свои соки под солнцем, когда оно стоит в зените. Насекомое, мелькнувшее в траве, — богоданное. Природа‑мать подмигивает вам блеском его хитинового покрова.

            Трава — это отдельная вселенная, если в нее всмотреться.

            Вы живёте, и вам радостно наступать босой ногой на ее мелкие кудряшки вокруг тропинки между домами, ведущей к вашей хибаре.

            Вы живёте, и вам нравятся прикосновения уличного воздуха и опрокинутость над головой безмятежного неба. Солнце рисует светом бесконечные вариации узоров светотени там, где растут кусты и деревья. Ваш участок находится почти возле леса, и взгляд в окно падает на стволы лиственных деревьев, в основном осин и берез. Возле веранды, где вьется роза, малиновая, плоская, под яблонями, где роскошно распадается куст рододендрона, там на землю ложатся те самые изысканные узоры: такие тени падают только от садовых растений.

            Зато березы звучат. Море их поющей листвы постоянно плещется на ветру и своим шумом затуманивает сознание.

            Вы живёте — вы можете часами играть в гляделки с кустом рододендрона под белым наливом. Это ваш спасительный ритуал: ни дня без созерцания розоволиких цветов в разное время суток, при разном дневном освещении. Кажется, если пропустить день, куст при встрече будет выглядеть отчужденно, а в оттенках цветов проступит эмоциональный холодок.

            Поэтому, слегка пригибаясь под яблоней, на которой между листьями уже проступают зеленые пузырьки плодов, вы пробираетесь под навес на качалку. Усевшись спиной к дому, час за часом вы будете наблюдать, как солнечные блики на шелковой траве для газонов, на серебристых стволах яблонь и слив меняют свои оттенки. Ближе к вечеру начнут налетать комары. Вы встанете, подниметесь к себе, на второй этаж летнего дачного домика.

            Но это еще не все.

            Вы потеряете не только дни, пронизанные нитями закатного сияния, но и ночёвки. Ночь была создана Богом для пишущего чудака: она его приют, убежище, логово, лоно, в котором он, как младенец во чреве, вызревает для текста.

            Вспомните. Вы останетесь на даче одни, уже ближе к полночи, домик из бетонного блока за день накаляется, и приходится открывать окно, чтобы впускать с улицы уже прохладный воздух. Даже если внутри горит только одна свеча, снаружи залетают непрошенные гости. Нет, не инопланетяне, хотя о них вы тоже думаете по ночам в одиночестве: а ну, пожалуют познакомиться. Нет, все предсказуемей. Комары, мошкара, бабочки. Иногда залетают ночные бабочки и начинают лупить крыльями о покрытую деревом стену. Выпроводить их — вполне выполнимая миссия, но иногда, увы, не получается. Бабочка может быть то ли слишком глупой, то ли слишком упрямой, и приходится тренировать безучастность, пока в домик не прорывается нагулявшийся кот. Вы отпускаете ситуацию, предоставляете ее естественному ходу событий. Для кота принципа у‑вэй не существует.

            Особенное счастье — остаться ночевать под дождем. В той местности летние дожди льются стеной. Утром вы открываете дверь домика и попадаете в царство мокрой лоснящейся на свету зелени, увешанной сдержанно сияющими жемчужинами. Запах земли в саду после ливня — одно из блаженств, которое даётся человеку с хорошей кармой.

            В сухие дни, шастая под деревьями на участке, есть шанс найти развесистую паутину, в которую впорхнула пушинка. Качаясь на ветру, она похожа на балерину в белом воздушном платье. Если сфотографировать паутинку на зеркальный фотоаппарат, на снимке она получится светящейся разными цветами, а листья растений на заднем фоне будут выглядеть как живописный орнамент.

            Жизнь — там, где существует пиршество для глаз.

            Алые цветы сквозь серые доски забора, все виды линий и изгибов, ритмов и перекличек. От точной графики к всплескам цвета. Любые зелёные стебли на фоне залитого солнцем светящегося газона становятся изысканной композицией.

            Все это однажды вы потеряете. Постепенно все чувственные переживания, казавшиеся невероятными, взрывающими мозг, начнут бледнеть в памяти, наступит момент, когда придется делать над собой усилие, чтобы вспоминать не чувство, а деталь — соринку, травинку, былинку — его породившую.

            Но один эпизод, однако, яркости не потеряет.

            Обычный писательский день. Кратковременное похолодание: можно было работать и днём.

            Вы на кровати с планшетом. Фраза легко перетекает на экран, выходя из‑под указательного пальца правой руки.

            «Почему человек должен испытывать угрызения совести, если наслаждение стало возможным, как итог нравственной ошибки? Ведь легковерие и есть нравственная ошибка, разве не так? Да и страдают ли другие люди от этого? — рассуждает героиня романа, который вы сочиняете. — Я же страдаю от мысли, что стремление к любви сделало меня соучастницей морального преступления, пусть оно и совершалось по отношению ко мне же»

            На этой фразе вы останавливаетесь. Смотрите в потолок и явно слышите за окном звук, который принимаете за пение птицы, если это можно назвать пением, — звук, похожий на треск. Да, есть такие птицы, которые не поют, а трещат. Треск — звенящий, громкий, задевающий за живое.

            «Его голос. Я не слышала его очень давно, но все ещё помню, как он заучит. На протяжении нескольких лет этот голос заставлял меня замирать сладостно и обреченно»

            Проклятая птица! Теперь вам кажется, что она орет где‑то прямо над крышей, а не в деревьях, и звук сквозь темечко проникает прямо в мозг. Усилием воли вы концентрируетесь на мысли.

            «Его низкий грудной баритон звучал мягко, вкрадчиво, гипнотически — когда он хотел завлечь. Когда завлек — мы говорили редко, но голос звучал снисходительно‑нежно. В деловых контактах он становился низким и железным, металлическим и именно железным»

            — Да твою мать!

            Вы подрываетесь с кровати, взбудораженно подбегаете к окну, высовываетесь, чтобы прикинуть, где трещит эта гадина.

            — Что за наказанье! Ночью — бабочка, днем — чертова птица!

            «И еще. Когда он разговаривал с женщинами, его голос становился на тон ниже. Во мне он вибрировал ниже пупка. Своим голосом он выстилал мне постель с ним»

            Треск продолжается. Невыносимый. Вы сцепили зубы и дальше продолжаете сочинять внутренний монолог героини назло всему.

            «Если бы я не любила, казался бы мне этот голос властным и неприятным? Сегодня я бы не сказала, что с его голосом что‑то не так. Колдовство утратило свою силу, и он звучит в моей памяти, не вызывая никаких эмоций. Но, несмотря на то, что именно моя боль разверзла между нами пропасть, когда я вспоминаю его жесты… Как тогда. Лежа в постели, он снимает с запястья часы… Запястье — красивое, немного вытянутое, худощавое, даже изящное, но сильное… Он снимает часы непринужденным жестом, в котором запечатлевается вся элегантная мужественность его облика, и, запрокидывая руку за голову (стол стоял у изголовья), кладет тяжелые мужские часы на стол… Этот жест, это движение запястья — совершенство. Создавая Вселенную, Творец предусмотрел такие жесты и тех, кто сможет их различить, и вот, такой жест достался человеку, способному ради утехи заставлять страдать юных пустоголовых девиц, с которыми он играл, видимо, тренируя, как наигрывающая гаммы пианистка — пальцы, свое умение завлекать. Этому же человеку вместе с его склонностью к эмоциональному садизму достался и дар чувствовать прекрасное и воспитывать это чувство в других. И что же?»

            Вдруг вы понимаете. Звук исходит не откуда‑то с улицы. Он здесь, непосредственно рядом. Чтобы начать поиск в комнате, вы дописываете фрагмент до логического завершения.

            «Я, которая умирала столько раз, сколько он предавал меня, проклинаю ли всё, что было между нами? Нет, но я хочу пережить это с другим, цельным и человечным мужчиной»

            И тут ваш взгляд попадает в точку в пространстве, где висит нечто, похожее на ленту. Вы подходите. Так и есть, липкая лента. На ней с невероятной скоростью, то изнемогая, то начиная с новой силой, трещит крыльями муха. Обычная среднестатистическая муха. Крупная. Черная. С прозрачной слюдой хрупких крылышек.

            Оказывается, трескучий звук издавала не птица. Это звучала мука мухи.

            Вам жаль бедную муху. Вы сражены наповал упорством насекомого, которое около часа, так как вы успели ещё и сходить испить чаю на первый этаж, в кухню размером с большой шкаф, — вы сражены тем, с каким невероятным для такой букашки усилием муха пыталось оторвать себя от липкой ленты, треща крыльями друг о друга.

            У вас получается это сделать. Отделить муху, спасти от гибели у вас на глазах. Ювелирно. Не повредив тонкий слюдяной витраж крыла, которым летучее насекомое соединяется с жизнью. Муха падает на плотный лист северного винограда, растущего за окном. Крылья у нее целы, ей надо просто прийти в себя — утешаете вы себя надеждой.

            Вы срезаете к чертовой матери липкую ленту, оставшуюся в комнате после родителей.

            Падаете на кровать без сил. Оторвать муху от липкой ленты, не навредив мухе, — это как разгрузить КамАЗ.

            Наконец тишина. Даже деревья в лесу молчат.

            Лет через десять вы всё это потеряете.

            В конце концов вы потеряете всё. Муха об этом не знает, поэтому ей проще лупить крыльями из последних сил.

            Вы потеряете тропинку к дому, сад, рододендрон в саду, куст вьющихся пунцовых роз у веранды, бабочек, залетающих в окна, немного позднее умрет кот, оберегавший вас от потусторонних существ в жилых пространствах, умрут оба деда, мама, бабушка, тетя, умрет любимая учительница — важнейший человек в жизни, умрет один из любимых мужчин, умрет последняя любовь. Умрет вера в то, что любовь до гробовой доски ещё возможна. Эта битва проиграна, и реванш у жизни уже не взять.

            Муха будет продолжать трещать крылышками в вашей памяти, так отчаянно‑отчаянно, из последних сил, ни на что не надеясь, просто потому, что ещё живая.