Сестра

У речки с домашним названьем Сестра

картошку пеку в серебристой золе…

Уходят, уходят, как дым от костра

кого я любил на просторной земле.

Кого я любил и кого не любил –

отныне они перед прошлым равны…

Из тихого плена забытых могил

не часто, но всё же приходят во сны

и те, и другие.

И те, и другие – листва и кора.

Меж нами высокая гулкая дверь.

Чем чаще находишь, я думал вчера…

Чем реже теряешь, я понял теперь.

Чем реже теряешь,

                        тем медленней ход

небесных светил и вокзальных часов.

Кричит у воды хлопотливый удод,

солируя в хоре лесных голосов,

а солнце ныряет в излуке реки,

налимом дробя отраженье куста...

Свои и чужие, вы так далеки,

что не разглядеть

                ни звезды, ни креста.

Свои и чужие, в объятьях страны,

где речка – и та непременно Сестра,

устал я от вашей столетней войны!

Давно примириться, смириться пора

Хотя бы в могилах.

Смириться.

                   Но кто-то упрямо зовёт

из давних окопов с лесистой горы.

Оглянешься – пусто.

                     Лишь ветер зевнёт,

дохнув перегаром сосновой коры.

Зима

И вот наступила зима,

перебинтовала траншеи,

и, кажется, стала теплее

земля, что сводила с ума.

На хрупкие кроны легли

подбитые снегом наряды.

До первого взрыва снаряда

укрыто уродство земли.

До первого залпа жива

надежда на детское чудо,

и заговорён ты, покуда

в снегу не сгорела трава.

Осень

Словно и не было ясного мая,

не было щедрых и ласковых гроз,

словно промчалась бригада Мамая,

медные серьги срывая с берёз.

Ну, не бригада...

                                  А все же курьёз –

сей узкоглазый фантом Мнемозины!

Ветер с Атлантики тащит циклон,

грустно и холодно в голых осинах.

Осень, любимая, мертвый сезон.

Мертвая осень, мертвей не бывает –

воспринимаю усталым умом,

вот и привиделись кони Мамая

облачком праха над синим холмом.

Прах и пороша, порханье и порох –

о преходящем они говорят,

я ж выбираю слова, из которых

овеществлённый слагается ряд:

толстая книжка, домашний халат,

звонкая чашка, сухое печенье,

старая трубка, янтарный табак...

Тихо уносит глухое теченье

звёздной и грозной реки Зодиак

ряд ностальгический –

                           быстрые спицы,

рыжая кошка, пуховая шаль...

Тонкая чашка успела разбиться,

умная книжка успела забыться,

кошка уйти и табак искуриться,

а остального подавно не жаль.

И про Мамая...

                  С великим позором

преданный челядью,

                    изгнанный в Крым,

он как бродяга убит под забором

оголодавшим конюшим своим.

Так завершилась ордынская драма,

хан за Непрядву расчёлся сполна.

Впрочем, история – вздорная дама,

мелочна, лжива, не к месту упряма

и со склерозами дружит она.

Угомонилось великое поле.

Старые пьесы играть не резон,

при нищете декораций – тем боле.

Осень, любимая, мертвый сезон.

Сухумское лето

Порыв предвечерний

настойчивый запах принёс

ракушек и йода,

открытых сортиров и роз.

Светило упало.

Мешаются сумрак и зной.

Сухумское лето,

последнее перед войной.

Никто это слово

ни взглядом, ни вслух не сказал.

Гудит и чудит

развесёлый сухумский вокзал.

Ещё над водою

флиртует народ до утра,

ещё не стреляют

прогулочные катера.

Цветистые тосты

вплетаются в песни и гам,

вино молодое

пока ещё бьет по ногам,

скворчат шашлыки,

заставляя давиться слюной.

Беспечное лето,

последнее перед войной.

Острова

Великий или Тихий океан

ворочается, не находит места...

Сторожевик идёт на Шикотан,

а я за рубкой прячусь от норд-веста.

Задраены все люки – и волна

по палубе гуляет белой рыбой.

Над горизонтом острая луна

небесные раскалывает глыбы.

Мерцает пена, вьются светляки

над бесконечным лунным отраженьем,

и на стремнинах огненной реки

теряют смысл и скорость, и движенье.

Мне показалось –

                         замерли винты,

и мы стоим, но мимо проплывают

в объятьях серебристой черноты

заснеженные скалы Хабомаи.

А в лунном тигле плавится Земля,

и все её уродства и украсы

стекают с ахтерштевня корабля,

как острова с копья Аматерасу.

Мне показалось,

                         катер воспарил

в такую сферу огненного мрака,

где нет ни Сахалина, ни Курил,

ни полосатых пограничных знаков.

Но дрогнула Полярная звезда –

и новый вал загрохотал по стали,

и зашипела, падая, вода,

и мы идём.

                   А острова отстали.

Земля раздора, пригоршня камней

забытого страной архипелага...

Пока ещё полощутся над ней

три ленточки истерзанного флага.

Но тяжкая незримая рука

который год с упорностью лавины

отодвигает от материка

восточные имперские руины.

Тень сговора тревожит этот край,

день без числа, когда неторопливо

пойдёт гулять последний самурай

по северному берегу пролива.

Тут без понятий жертвы и вины

понятие границы вне закона.

Тут спит реликт проигранной войны

в яйце окаменевшего дракона.

Страстная седмица

Кудрявый укроп

просыпается в утренней грядке,

застенчивый ветер

ведет молодую зарю.

Такая погода! 

Хоть что-то в России в порядке,

хоть что-то ещё

не противится календарю!

Земля под лопатой

тихонько ворчит и парует,

трещит черенок,

выгибаясь под ношей песка.

Такая работа!

Хоть кто-то в стране не ворует,

хоть кто-то ещё

не боится трудов мужика.

Канава растёт,

собирая ненужную воду,

как ров крепостной,

обнимает она огород.

Канаву копают –

на страх трудовому народу,

чтоб в грядки с закуской

не лазал великий народ.

Сугробы в овраге

и к маю растают едва ли,

но в тёплую почву

на взгорке легли семена.

Зелёным и белым

с утра наливаются дали,

а к вечеру белым и красным

нальётся страна.

По брови нальётся,

от умственной жажды страдая,

привычно затеет

высокий пустой разговор,

но, встав с похмела,

разберёт инструменты в сарае

и к Пасхе поправит

кладбищенский хлипкий забор.

Дорога на Царицын

Дорожные дали меж вербочек хилых повисли,

Заволжье хохлацкое вздыбилось шляхом степным.

Такими ничтожными стали великие мысли,

что разом развеялись вместе с дымком выхлопным.

И мы полетели, рассветные тени бодая

стеклом лобовым.

Открывался диковинный край –

тут в синих лиманах истаяли орды Мамая,

тут в рыжих песках похоронен великий Сарай.

Чумацкие сёла в осаде осенних баштанов,

от Волги к Эльтону солёная стежка бежит,

а рядом вздымаются шапки сарматских курганов,

медлительный коршун по-прежнему их сторожит.

Здесь тополь-свечу по-старинному кличут раиной,

и салом с горилкой не в силах пока пренебречь,

но в мову напевную той, коренной, Украины

и тюркская въелась, и даже немецкая речь.

Кружится земля всё стремительней слева и справа,

воистину, Бог создавал эту твердь на века.

Какая же огромная всё-таки наша держава,

хотя растащить её многие тщатся пока.

Душа возвышается в плоской купели долины.

За прошлые глупости здесь почему-то стыдней.

И ежели правда, что явлены все мы из глины –

вот самое место

вернуться когда-нибудь к ней.

Вернуться, забыться, сиреневым снегом укрыться,

с дворнягой беседовать, печку топить поутру,

и кручей седой словно крепостью отгородиться

от доброго мира, который не верит добру.

Но некуда деться от пошлой тоски самоедства.

Тоска – не княжна, не утопишь на стрежне реки.

Одно, говорят, существует народное средство,

да много ль кого излечило оно от тоски?

Увечна душа, изначально лишённая воли,

когда для неё и тенёта – что узы любви...

Прощай моя крепость, великое дикое поле,

прости и прощай, и назло непогоде живи!

А я возвращаюсь на пажити гордой столицы,

где Божии твари живут то рывком, то ползком.

Над сонной водой поднимается серый Царицын,

продутый ветрами и переметённый песком.

Ночная музыка

Над пристанью фонарь

качается под ветром –

упрямый мотылёк

над огненной волной.

В динамике хрипит,

настроенный на ретро,

полночный саксофон,

угрюмый и больной.

Полночный саксофон,

синкопами тревожа,

над заводью кружит,

как хриплая сова.

Уха на берегу.

И мама помоложе.

Арбузная гора.

И бабушка жива.

Слова

Я из белых ворот выезжаю –

на пути леденеет трава...

Замерзают слова, замерзают,

пропадают в пороше слова.

По весне они вытаят снова,

прорастут из-под серого льда,

но какое-то нужное слово

не вернётся уже никогда.

Не промолвится, не повторится,

не осветит задумчивых лиц,

и останется белой страница

меж исчерканных синих страниц.

Я из красных ворот вылетаю –

на пути пламенеет роса.

Упирается даль золотая

в перевёрнутые небеса.

Набухают слова, будто зёрна,

забывают холодные сны,

проступают зелёным на чёрном

письменами тепла и весны.

Прорастают слова, прорастают,

сладкой мукой томится душа...

Улетает она, улетает,

от восторга почти не дыша.

Не доносятся льстивые речи

и укоры глупцов не слышны,

только ласково давит на плечи

неохватный простор вышины...

Я из чёрных ворот выбредаю –

на пути остывает зола.

И не знает трава молодая,

что на поле сгоревшем взошла.

Я из жёлтых ворот выплываю –

на пути колея глубока...

Наполняет вода дождевая

пересохший родник языка.

Тяжелеют слова, тяжелеют,

проливаются на зеленя.

Не жалею, ничуть не жалею

на исходе осеннего дня,

что досталось высокое дело –

бороздить до скончанья веков

эту ниву меж чёрным и белым

из отсеянных нервами слов.

Над Енисеем

Прозрачный осинник скользнул под крыло самолёта...

О чём сожалеть, расставаясь с холодной страной?

Внизу оставляю неприбранный лес и болото,

а звонкое небо – оно постоянно со мной.

Внизу оставляю холодные искры калины

и рыжей берёзы раскидистый рваный шатёр.

О чём сожалеть, покидая гнилую долину,

где тонкие трубы никак не натопят простор?

То пепельно-серый, то словно окалина ржавый –

таков с высоты этот край у великой реки.

Как холодно жить в неприютной огромной державе,

где выбиты стёкла и всюду гудят сквозняки.

О чём сожалеть, покидая чужие пределы,

где в рытвинах тускло осенняя светит вода?

О том, что от инея рано трава поседела,

о том, что однажды придётся вернуться сюда?

***

Я слышал, как цветут овсы и орхидеи,

я видел, как растут грибы и батареи,

как яростно горят

закаты и леса,

как травят якоря

и ставят паруса.

Я душу уберёг

ценой потери крова.

Я знаю даль дорог.

Я знаю силу слова.

Но странная подчас находит немота –

Тяжелая печать вдруг заградит уста...

Как старое вино, мерцает чьё-то имя.

Всё сказано давно.

И сказано другими.

Благодарение

Спасибо за тихое небо,

за дождик в предутренней мгле,

за то, что и водки, и хлеба

хватало всегда на столе.

Спасибо за реки и горы,

за солнце спасибо сполна.

И что не издох под забором –

спасибо, родная страна!

Спасибо за ласковый вечер,

за столик в углу на двоих.

Спасибо, что не изувечен

на митингах шумных твоих.

Спасибо лихим эскадрильям,

за то, что средь белого дня

они по ошибке бомбили,

а все ж не попали в меня.

Спасибо за каждую малость –

приму её как благодать…

За то, что друзей не осталось,

и некому, значит, предать.