Отдел прозы

Freckes
Freckes

Саша Кругосветов

Сказки Мёртвого города

Отрывок из новой книги

Длинная дорога к морю

Предисловие

У читателей среднего и старшего поколения нет-нет да всплывут в памяти воспоминания из детства. Вечер, вокзал, купе. Ночь под мерный стук колес, плывущие по стене вагона огни вокзалов и полустанков, утро, южнорусские мазанки под соломенными крышами за окном, Симферополь, встречающий сухим зноем. Поиски такси, серпантины дорог, перевал — и вдруг, как чудесное видение, перед глазами распахивается необъятная сверкающая синева моря, солёный густой воздух врывается в лёгкие и кружит голову. И на мгновение чувствуешь себя летящей в бесконечном просторе птицей. У кого не ёкнуло радостно сердце от такого волшебства? Крым всегда открывался приезжим как сказка, как древняя легенда, которую готов слушать и слушать, помня каждое её слово, но всё равно ожидая продолжения с замиранием сердца. Кто не жалел бедную Медведицу-гору, пытавшуюся выпить море, кто не помнит павших моряков, и на дне морском останавливавших врага. Крым — край-легенда.

Веками и тысячелетиями приходили сюда и уходили отсюда народы. В Тавриде блистала красотой и умом Ифигения, искал пророчеств Улисс. Расцветал и умирал в упадке Херсонес, сменяясь Скифским царством со своим Неаполем — Симферополем. Грозные скифские воины несли смерть далеко за пределы Крыма, но и они пали под ударами войск Митридата. Царя, который приучил себя не бояться ядов и, проиграв римлянам войну, не перенеся измены, благодарно принял смерть от меча своего друга. Так и плавились здесь в большом котле войн готы, хазары, римляне, генуэзцы. Жили, умирали, давали свои загадочные названия городам, озёрам, скалам и водопадам. Жили в пещерах монахи, бежавшие из Византии. А потом пришёл Батый, и Крым надолго захватила Орда, трансформировавшаяся в Крымское ханство, которое перешло под контроль Турции. А в это время на севере крепла Россия, которая после долгих кровопролитных войн утвердилась в Крыму. Новые времена рождали новых героев — Кутузов, Нахимов, матрос Кошка… И новые легенды. Кровавым Молохом пронеслась революция, тоже рождая и своих героев, и свои легенды.

Когда мальчишки и девчонки в 1960–1970 годах, сидя у пионерского костра в Артеке, слушали легенды о Крыме, те давние времена представлялись сказочными и ушедшими навсегда. Крым, казалось, навечно пришёл в гавань мира, спокойствия и безмятежной курортной жизни. Здесь, как сложилось за последние сто лет, собирались творческие люди, поэты, писатели, художники. Здесь на склонах Коктебельских гор открывали дорогу в небо ещё юные Туполев, Королёв, Арцеулов. Полуостров летом был пересыщен знаменитостями. Сидя на пляже Нового Света и наблюдая, как снимают фильм «Молчание доктора Ивенса», можно было и не догадаться, что рядом с тобой сидит Василий Аксёнов и пишет свой знаменитый роман «Остров Крым». Можно было смотреть с тарханкутских скал за съёмками «Пиратов ХХ века», слушая рассказы родителей об Ихтиандре. А вернувшись в промозглую осеннюю Москву, с нетерпением ждать, когда по телевизору покажут что-нибудь «про море и паруса», и мечтать о красивейшем из городов — Севастополе, въезд в который простым смертным был закрыт, что ещё сильнее подогревало желание хоть когда-нибудь, хоть одним глазком взглянуть на корабли и бастионы… И взахлёб читать всё, что попадётся в библиотеке о великом городе — от Станюковича и Толстого до Крапивина и Черкашина. А потом до хрипоты спорить с друзьями: какому из городов присуще больше всего севастопольских черт — Зурбагану, Лиссу, Гель-Гью, и что случилось бы с русской литературой, если бы создателю этих городов всё-таки удалось перелезть через стену и бежать из севастопольской тюрьмы…

Новые времена приносят новые вызовы.

И тем не менее мы будем вновь и вновь приезжать в Крым, будет радостно биться сердце, когда первый раз вдали на горизонте сверкнёт полоска моря. И опять и опять будем сидеть ночью на берегу, смотреть на закат, ожидая зелёного луча, находить на ночном небе знакомые созвездия, болтать с друзьями, читать стихи и петь песни под гитару. В небо будет уходить дым только от костра, и густое крымское вино будет согревать кровь.

И будем вспоминать юность и детство.

Крым — место особое. Мы любим его за людей, историю, легенды и сказки, карму и прану, за душу, за память. За детский восторг, за вкус первого поцелуя, за объятия волн, за дальний свет маяка, за хранящие мрачные тайны курганы, за гордую белизну бастионов и равелинов, за древние городские стены — стражи Времени, застывшие среди пожухлой травы… И если любить Крым именно так, безвозмездно и страстно, как любит его автор книги и как любят пишущие эти строки — он полюбит и вас. Он древний, мудрый и добрый.

Любите ли вы Крым, как любим его мы? Прочтите эту книгу — и поймёте!

Дмитрий Байкалов, журналист,

редактор, критик.

Сергей Слюсаренко,

писатель, физик

Драконы — живы. Они внутри нас…

«Если человеку выпадет случай наблюдать нечто чрезвычайное: извержение огнедышащей горы, погубившей цветущие селения, восстание крестьян против всесильного владыки или вторжение в земли родины невиданного и необузданного народа — видевший всё это должен поведать бумаге. А если не обучен он искусству нанизывать концом тростинки слова повести, то ему следует рассказать свои воспоминания опытному писцу, чтобы тот начертал сказанное на прочных листах в назидание внукам и правнукам» (В. Ян. «Чингисхан»).

Жители седой Киммерии за два с половиной тысячелетия много чего повидали. Нашлись и писцы… Потому и дошли до нас сказки и легенды Мёртвого города.

Ворон по кличке Дельфин

Ворон любил море, просил называть его товарищем Дельфином — никак не иначе, но в шторм летать над волнами не решался — бакланы, чайки и почему-то стрижи тихо презирали сухопутную птицу.

Они одни только и презирали — другие обитатели Карадага и прибрежной зоны знали и ценили хитромудрость и опытность ворона. Время от времени вызывали на укромную лесную поляну, чтобы прикоснуться к кладезю его бесценных знаний…

На этот раз прилетели: скворцы Армен и Гоги, утка-поганка Чомга, сова Неясыть, дрозд Рябинник, прибежали Барсук, Косуля, Белка, приползли безногий Желтопузик и крымский Геккон. Всех интересовало — правда ли, что здесь, в Карадаге, совсем недавно жил знаменитый Карадагский змей?

И ворон, водрузив на нос очки и открыв тяжеленную старинную книгу, начал рассказ.

Так-так — ка-а-а-р-р! Собрались самые любопытствующие, что ли, и, возможно, самые что ни есть толковые… На это раз о Змеях поговорим.

Кар-р-радагский змей, спрашиваете? Ка-а-р-р, ка-а-р-р! Жил и живёт пока, не сомневайтесь. Один его соплеменник на Меганоме (мыс на запад от Карадага в сторону Судака. — Примеч. авт.) до сей поры обретается, другой — в Двуякорной бухте. Змей, скажу я вам, живёт кто сто, а кто и двести лет — что с ним станется? Но почему-то Карадагский змей в наших краях лет двадцать как не появлялся; где пребывает, неизвестно — разве что многоумный Максимилиан мог бы прояснить ситуацию, но он — хоть болтать куда как горазд — о нашем местном достославном змее хранит почему-то самое упорное молчание.

Кар-р-кар-р-адагский змей происходит от древнего рода драконов. А вы, Жетопузик и Геккоша, неча возмущаться — вы тоже очень даже древние. Как все ящерицы и змеи — или рептильдии по-научному, — а ещё — черепахи, вараны и крокодилоиды…

Но с дре-е-евним драконом… — не-е-ет, никому из вас не сравниться. Во-первых, он преогромным был, а из пасти его дыхание зловонное разносилось — плотное, подобно густому дыму, поднимающемуся при пожаре (здесь и далее при описании драконов использовались некоторые материалы лекций А. Н. Квашенко «Драконоведение», см. сайт Малого мехмата МГУ, биологический лекторий. — Примеч. авт.).

Древний дракон казался весьма-таки грозным.

Казался… Но на самом деле это скорее иллюзией было, лукавым обманом зрения, потому что тяжеловесный, неуместно габаритный змей получился у создателя не особенно удачно и в жизни оказался довольно неловким и крайне неповоротливым. А для выживания в дикой природе тех давних лет, да и сейчас тоже, нужно уметь догонять — чтобы охотиться, или наоборот — убегать, чтоб защищаться. Вот поэтому одни драконы стали водными и до сих в море плавают, а другие — крыльями обзавелись, воздушными мешками для наполнения их метаном, — и освоили пятый, воздушный так сказать океан.

Когда-то очень давно на земле жили ну очень большие дивные завры — называли их дивно-заврами. А потом пришла столетняя зима, и дивно-завры сгинули. А крокодилоиды, черепахи, ящерицы и змеи научились жить не только на суше, но и в воде, потому и сохранились до сих пор. Также и драконы — всех спасло море, в котором всегда можно было найти какое-никакое пропитание.

Но дракон ведь не всё время в воде пребывал, или в воздухе, например…

А если дикий зверь или гроза природы человек, например, застанут его на суше — что, пиши пропало? Вот потому дракону и нужно было найти новый способ охоты — такой, чтобы не преследовать добычу, — а ещё и способ защитить себя, чтоб без боёв и сражений. И дракон изыскал такой способ: просто надо заставить жертву или противника замереть в страхе от его гипнотического взгляда. Обычные змеи — такие как гадюка, например, — тоже умеют заворожить жертву или нежданного посетителя, но их гипнотических сил хватит разве что на маленькую мышку или лягушку. Улитку, например, и гипнотизировать не надо — она и так не убежит. А дракону неважен размер того, кого он гипнотизирует. Вот и получается: драконы, даже совсем молоденькие, очень опасны, хотя растут и взрослеют весьма медленно. В общем, драконам приписывают всякое разное: тонкий ум, безграничную хитрость, огромную силу и тот самый гипнотический взгляд, накладывающий якобы «драконье заклятие». Не могу объяснить, что это за заклятие такое, но, видимо, куда как страшное…

Драконы — как летающие, так и плавающие очень большие огнедышащие р-репр-рептильдии, покрытые крепчайшей чешуёй. Враждуют с людьми, мудры и коварны, искусны в магии, похищают девушек, любят сокровища, собирают золото в пещерах. Джон Рональд Руэл Толкин (английский писатель и филолог, автор книги «Властелин колец». — Примеч. авт.) из Оранжевой (Ка-а-р-р, ка-а-р-р!) Республики, ссылаясь на средневекового автора Фому из Кантимпре, писал: «Дракон, несомненно, самое большое из сухопутных животных. Ядом не обладает, на голове — гребешок, пасть в сравнении с телом крошечная, при дыхании высовывает язык и раскрывает рот, но зубами не убивает. Просто укус его наносит любому существу ужасающий вред, поскольку дракон питается ядовитыми тварями (что-то не верится — где у нас в Крыму водятся эти самые ядовитые твари?). А как ударит кого хвостом — непременно убьёт, и даже огромное тело слона не защитит того от подобной участи. Взгляд дракона непереносим для людей и животных — некоторые умирают, едва встретившись с ним глазами».

До нас, друзья, дошло немало легенд о сражениях драконов с героями. Но ведь дракон встречался и с обычными селянами, совсем не героями. Вот представьте себе: дракон — сильное коварное существо, владеющее магией, гипнозом, неведомым особым знанием да ещё и таинственным заклятием, а против него — простой отузский крестьянин… И каждый раз, как встречались они, смекалистый селянин природной своей хитростью неизменно побеждал столь премудрого дракона… Простой крестьянин-недотёпа — а уж мы-то с вами, тёртые карадагские пройдохи, всяко обкрутим этого огромного тупицу меж двух пальцев, в крайнем случае: убежим или улетим… Нет, други, дракон — поверьте мне, существо весьма наивное и недалёкое. А уж нам, воистину премудрым вóронам, оно по всем статьям уступает — Ка-а-р-р, ка-а-р-р, тысячу раз ка-а-р-р, чёрт побери!

Ну что ещё вам рассказать? Да, вот что… Драконы эти постоянно мучаются отрыжкой — извините, совсем неблагородной! Пережёвывать пищу большинство рептилий — как, впрочем, и птиц — не умеет: конструкция глотки не позволяет им (и нам тоже) ничего такого. А драконы едят помногу — не то, что мы с вами. Вот и приходится им глотать камушки (гастролиты), которые, двигаясь в желудке, перемалывают пищу, словно жернова в мельнице.

Среди камушков наших предгорий и гор встречаются обломки золотистого пирита. Спросите рыбаков-греков, что означает слово пирос — они ответят: «огонь»… А всё потому, что при ударе по такому камню вылетает целый сноп искр — Ка-а-р-р!

В книге написано, что пирит — это железный халкедон, названный по имени одной из греческих колоний. Так вот, камень этот, попадая в желудок змея, выделяет ядовитый сероводород, да так много — будто в брюхе змея находится целый склад тухлых яиц, бр-р-р!!! И представьте себе: газы, образующиеся внутри дракона, — не только противные, но, оказывается, ещё и горючие! А если кусок пирита случайно застрянет между зубами нижней челюсти? Дракон, рыгая, распахивает пасть, камень с силой бороздит по зубам верхней челюсти — из горла чудовища вырывается струя пламени, страшное дело! Но у наших, крымских, змеев огонь из пасти давно уже не наблюдался — не знаю уж, в чём там дело, но их огненного дыхания можно не бояться, потому что его, наверное, уже и нет.

И теперь нам с вами понятно, откуда у дракона золото в пещере? Это р-р-результат — Ка-а-ар, ка-а-ар! — тр-р-рагического недор-р-разумения! Пирит, как видите, просто необходим драконам для выживания, а встречается хоть и часто, но не на каждом же шагу. Драконы начинают запасать у себя дома этот необходимый для жизни материал. Белки — орешки, скворцы — рябину, а драконы — халкедон. У пирита есть бытовое название «золото дураков»: этот блестящий, золотого цвета тяжёлый камень с первого взгляда трудно отличить от золота. А так как жили драконы долго, то со временем в пещерах накапливались внушительные блестящие помойки. Вот теперь и представьте себе: местный пастух или странствующий воин укрылся от непогоды в горной пещере, пока хозяина нет дома. Что он видит? Слитки золота, разбросанные по полу…

Как змей выглядит? Ка-а-р-р!

Голова — средних размеров, шея длинная, ноги — короткие, с когтями, небольшие бёдра и длинный-предлинный хвост. Скелет дракона тонок и лёгок, своими движениями змей напоминает очень большую змею: может скручиваться и перекручиваться, и без труда поворачиваться во все стороны.

Наши крымские драконы живут в море или на болоте, у них нет крыльев, что, однако, не мешает им летать и подниматься в облака. Как так? — спросите… Самым обычным мистическим образом, потому что драконы — мистические существа!

В книге написано: все мы — живущие на земле звери и птицы — были когда-то дивно-заврами, а потом драконами… И до сих пор не можем забыть об этом. Многое в нашем поведении подчиняется воспоминаниям о той реликтовой эпохе, хотя замечаем мы это крайне редко.

Помните: драконы — живы. Они внутри нас…

Ирга

Она проснулась с восходом солнца. Первая учебная неделя сентября завершилась — сегодня воскресенье, впервые за полтора месяца ей захотелось выйти на свет божий из опостылевших стен школы-интерната.

Папа Яник, верно, добрался уже до самых высоких Синих гор, у подножья которых клубятся робкие тучки, а вершины пробивают чёрное небо с огромными, словно яблоки, звёздами и любуются своим идеальным отражением в зеркале безбрежного океана, не имеющего ни начала, ни конца. В краю Синих гор его встретят кипарисы, оберегающие покой вечных душ, — не чета нашим крымским: с непроницаемой кроной до десяти метров в обхвате, упирающиеся в облака нерушимой тёмно-зелёной колонной. В том мире нездешней тишины и безмятежности его ждёт мама Люся — им там никто и ничто уже не угрожает. Сможет ли девочка забыть о счастливой прежней жизни с папой и мамой? Прошлого нет, остались одни воспоминания, а что есть? Есть лишь то, что сегодня. Детство заканчивается — пора становиться взрослой и сильной.

Сама собой в голове прозвучала незнакомая строфа: Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река… Откуда она взялась? Может, мама пела? — не вспомнить теперь… Песенка-то хорошая, но что означают для девочки её слова? Рассвет едва брезжит, из окна веет прохладой — это верно. А река? Отузку, что делит надвое Нижние Отузы, журчит, пробегая неподалеку от Дома дружбы с дельфинами, а потом тихо вливается в море у западного подножья Карадага (тюрк. Чёрная гора), трудно назвать рекой. Может ли застенчивый ручеек встретить кого-то ветром? Встретить… Но он ведь не всегда был скромным и ручным. Говорят, когда-то давно, ещё в начале века, дожди переполнили таинственное болото Юланчика (тюрк. Гнездо змей), где по преданию пестуют своих гадских деток карадагские ящеры, мутная жижа бешеной волной рванулась в сторону моря, превратила речку в бурный поток, грязью и водой смыла Нижние Отузы. Поселок пришлось отстраивать заново.

И то правда: Отузка, с виду тихая, да прозрачная, многое повидала на своём пути, у неё собственные секреты, о которых обычному человеку лучше бы не знать.

В мире столько тайн и загадок! Тайны бывают страшными и тяжёлыми, от них держись подальше: чёрные секреты проникают в человека, делают своим пленником и губят в конце концов — чего не скажешь о хороших тайнах! Добрые, хорошие тайны плохим людям не даются, открываются только светлым. У доброй тайны особая аура — она согревает, освещает, придаёт новый смысл всему сущему.

У мамы с папой тоже, наверное, была своя тайна: какая — неизвестно, ушли из жизни, а дочери не открыли. Папа с мамой — самые хорошие, у них и тайна должна быть доброй, но почему они иногда бывали такими грустными? Спросит девочка, что их беспокоит? Да нет, отвечают, всё в порядке, тебе показалось, дочка. Может, у каждого из них была своя отдельная и очень непростая тайна? Теперь уже об этом не узнаешь.

С хорошими тайнами всё гораздо проще. Папе Янику, например, открыты были заветные и самые добрые знания: Чёрная гора, её птицы и звери, а также морской народ, обитатели прибрежных вод, — все любили отца, директора Дома дружбы с дельфинами и карадагской Научной станции, и нередко делились с ним секретами. А мама, например, умела слушать пение ветра, понимала трели и язык птиц. Папа тоже, наверное, понимал. Оба научили этому дочку Иру. Да-да, в тетрадях и школьных журналах интерната так и записано: Ирина Босая, но в семье её Иргой звали. «Почему Ирга́?» — спрашивала она родителей. «Куст “ирги” растёт, где хочет, никто ему не указ. Ирга — красивая, свободная, сильная и гибкая, — объясняла мама Люся, — ни ветра, ни дождей не боится. А как расцветёт по весне, весь народ собирается на красоту её да нежность яблоневую смотреть. Вот такой и ты растёшь, дочка — придёт время, все узнают силу и красоту нашей девочки! А мы и сейчас уже знаем». «Интересно, чего такого красивого они во мне нашли? Лицо скуластое, глаза водянистые, волосы: ни чёрные, ни белые, а ещё и прямые — словно солома потемневшая… И какая же я сильная, если каждый мальчишка из Нижних Отузов запросто может меня поколотить?» — подумала девочка, но ничего не ответила маме. Имя Ирга́ ей понравилось, не нравилось только ударение — вот все и согласились называть её И́ргой.

Девочка больше месяца провела в Старом Крыму, лежала на кровати в комнате школы-интерната, укрывшись с головой старым шерстяным одеялом, — не плакала, не читала, мыслей — ноль: вообще не хотелось думать. Выходила поесть, привести себя в порядок — старалась никого не видеть, ни с кем не говорить. Это было несложно, потому что до первого сентября ученики школы не возвращались с каникул, учителя заглядывали редко — золотое время отпусков. В интернате постоянно жила одинокая баба Маруся, завхоз школы, а по утрам заходила завстоловой, милая улыбчивая толстушка, — занималась, как она говорила, подготовкой блока питания к учебному году. Обе знали, что Ирга осталась одна, деться ей некуда, жалели её и следили, чтобы девочка была хотя бы накормлена.

По два раза на дню на общий телефон в корпусе звонил ей милый смешной дядюшка Соля; прибегала баба Маруся, трясла за плечо: «Иди, внучка, поговори, опять Соломон Самойлович звонит!» — «А что я скажу ему?» — «Скажи, что здорова, не беспокойтесь, дядя Соля, всё в порядке. Поговори с ним, девочка… Он так переживает за тебя, пожалей его, он старенький совсем, как бы чего не стряслось с ним». Ирга вздыхала, поднималась, причёсывалась у зеркала, надевала наглаженную ковбойку, шорты, носочки с сандаликами, подходила к телефону в полном порядке — будто дядя Соля мог увидеть её — и говорила строгим голосом: «Алё!» В трубке слышался сбивчивый голос Соломона Самойловича Крыма, заместителя её папы Яника по Научной станции и Дому дружбы с дельфинами. Он расспрашивал Иргу, как наша девочка себя чувствует, что ест, не надо ли подвезти что из еды или одежды? А потом, чуть не плача, говорил, что лучше бы ему приехать и забрать дочь Якова Александровича домой, а он уж сделает так, чтобы у неё всё было. Папочка Яник сейчас смотрит на них из-за облаков и ругает непутёвого старика Моню, который не сумел позаботиться о его единственной дочке. «Папа не ругает вас, — рассудительно отвечала Ирга. — Он знает, что вы меня любите. Я вас тоже люблю, дядя Соля. Просто хочу побыть одна. Папа сейчас в пути, пройдёт сорок дней, он доберётся до Синих гор, его там встретит мама Люся, вот тогда я смогу поехать домой».

Она решила сесть на автобус, идущий через Щебетовку — какое чудное название! — до Нижних Отузов. Захотелось вернуться в их тёплый семейный дом. Когда Ирга была совсем маленькой, они жили в Ленинграде, а потом у мамы Люси от сырого климата северной столицы начался туберкулёз, и папа уговорил её переехать в Крым — он ведь сам до войны почти всё детство жил со своей матушкой в Симферополе, а там сухой климат — очень полезный для лёгочных больных.

Возможно, была и другая причина: папа сказал однажды, что в Ленинграде за ними по пятам всё время кралась какая-то страшная тайна — Ирга так и не поняла, что это, — такая вот невидимая чёрная пустота, которая однажды ночью, когда все будут спать, тихо придёт в дом, чтобы забрать и проглотить маму Люсю, а вместе с ней — папу Яника и доченьку их тоже. Папа назвал её Чёрным воронком (машина-легенда «чёрный воронок» символ красного террора, много лет ассоциируется у жителей России с мрачными застенками ОГПУ-НКВД. Примеч. авт.). Ирга не могла понять, как обычный чёрный воронок — даже не ворон, а воронок! — может забрать, а ещё и проглотить взрослого человека? Но спросить не решилась.

Вот они все вместе и уехали в Симферополь, чтобы чёрная пустота потеряла их след и навсегда забыла.

Жить им в Крыму поначалу было негде — зато здесь некого бояться! Папа натянул брезентовый тент — так они провели какое-то время: совсем по-походному — в чистом поле; хорошо, что дождей в Симферополе летом почти не бывает. К счастью, длилось это недолго — вскоре папе предложили стать директором Научной станции и выделили под жильё небольшое строение в Нижних Отузах на высоком холме, неподалёку от подножья Карадага. Со временем папа расширил изначально скромное сооружение, облицевал стены розовым ракушечником (морским камнем органического происхождения дешёвый крымский строительный материал. Примеч. авт.), пристроил итальянский дворик (небольшой садик возле дома, окруженный стеной или подстриженной живой изгородью. Примеч. авт.) и башенку по просьбе Ирги для её спальни. Получилось просто великолепно! Из своих двенадцати лет Ирга почти десять прожила в этом чудном, уютном доме. Со временем рядом появился и Дом дружбы с дельфинами, его тоже папа построил — чтобы изучать дельфинов и оберегать их от рыбаков и охотников. Всё бы хорошо, только мама часто болела, а этой весной её и вообще не стало. Уход Люси вконец подкосил могучего статного папу Яника, настоящего богатыря, — ещё и седины почти не было в волосах его светлой львиной гривы, — к середине лета он уже почти не вставал, а однажды сказал: «Прости, доча, мне, видать, пора вслед за Люсенькой собираться… Береги тайны Чёрной горы. А о тебе дядя Соля позаботится», — уснул и больше не проснулся. Так Ирга осталась одна.

Автобуса на Щебетовку долго не было, но подошёл потрёпанный пазик (сленг — небольшой советский автобус производства Павловского автозавода ПАЗ. Примеч. авт.), идущий до Посёлка голубых холмов, расположенного у восточного подножья Карадага. Ирга решила поехать сначала туда, погулять по берегу моря, а к вечеру вернуться домой: через перевал Карадага это будет четыре-пять километров. Заодно посетит свои любимые места, встретится с дядей Солей. Дома переночует, а завтра на автобусе рано утром вернётся на занятия в Старый Крым.

Старенький пазик, напоминавший пухлый валенок, скрипел на ходу, позвякивал, трясся, но вёл себя весьма раскованно — весело бежал по корявым крымским просёлкам и холмам, не умеряя бег на ямах и ухабах. Ирга села у открытого окна, положив локоть на опущенную вниз раму. Вновь сама по себе возникла та самая же утренняя песня. Вначале невнятно: ребята нас встретят… тата-та… А дальше совсем отчётливо: и ты улыбнешься друзьям, с которыми труд и забота. И встречный, и жизнь пополам. Причём здесь труд? Ирга не понимает… Придёт время, она ещё узнает из каких миров прилетела эта песня («Песня о встречном» написана композитором Дмитрием Шостаковичем на слова Бориса Корнилова к фильму «Встречный» в 1931 г. — Примеч. авт.). Но И встречный, и жизнь пополам ей понравилось: «Как у папы с мамой!»

Перед ней расстилались необъятные Голубые холмы, раскинувшиеся на пространстве от Старого Крыма до тяжёлого массива Карадага, а вдалеке за ними голубело странно-светлое утреннее море.

К бегущему автобусу почти у самой руки Ирги пристроились шустрые птахи, то отставая, то чуть обгоняя: знакомые ей хулиганистые скворцы Армен и Гоги с вызовом поглядывали на Иргу и во всю мочь своих певчих глоток орали песню Юза Алешковского (русский прозаик, поэт и сценарист, автор-исполнитель песен. — Примеч. авт.): Гляжу на небо просветлённым взором… Песня показалась Ирге неприличной (в «Советской пасхальной» есть такие строки: «Я на троих с утра сообразил». — Примеч. авт.) — кыш, кыш отсюда, шпана! Но скворцы и сами уже выдохлись — им нелегко было долго держаться рядом с быстробегущим автобусом, вот и отстали.

Ирга выросла настоящей приморской девчонкой — любила море: плавала, ныряла, прыгала в воду с высоких скал, ходила на лодке под парусом и на вёслах — всему научил её выросший когда-то в Крыму папа Яник. Горы тоже любила, но меньше. И теперь ей нестерпимо хотелось поскорее нырнуть в солёную воду и плыть, плыть, плыть, разрезая плечами тёплые говорливые волны.

Раньше она часто купалась на пляже Посёлка голубых холмов. Наигравшись с волнами, любила отдохнуть на большом деревянном настиле, укрытом от яростного южного солнца необъятным навесом. На общественном пляже можно встретить известных людей из Дома творчества, заходивших иногда побыть с народом, — советских небожителей: Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, красавицу Беллу Ахмадулину. Что говорить — девчонке интересно было поглазеть на знаменитых поэтов, многие стихи которых она не раз слышала от мамы Люси и знала наизусть. Ирга мечтала попасть на территорию Дома творчества, где за забором, в тенистых зарослях тамариска и кипарисов, прятался прославленный дом Максимилиана; ей хотелось познакомиться и с женой поэта Марией Степановной (имеются в виду поэт Максимилиан Волошин и его последняя жена Мария Степановна Заболоцкая. — Примеч. авт.). Куда там: ворота Дома творчества были на замке для обыкновенных людей.

Впрочем, она не особо огорчалась из-за подобной ерунды. Да, конечно, все эти многочисленные физики и лирики (устойчивое выражение 1960-х годов. После того, как в 1959 г. в «Литературной газете» впервые было напечатано стихотворение Бориса Слуцкого «Физики и лирики» со строчками «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне», в советской печати развернулась дискуссия, кто «более нужен», — физики или лирики. Сошлись на том, что и те и другие. — Примеч. авт.), что были допущены к священному порогу дома певца Голубых холмов и представлены его вдове, могли посмотреть и даже потрогать вещи и мебель Максимилиана. Зато у Ирги была возможность сколько угодно говорить с самим поэтом. Они дружат с Максимилианом, он не раз читал ей собственные стихи, но передать привет кому-то из своих друзей или Марии Степановне, например, никогда не просил. Даже предупредил: если Ирга не убережёт секрет их встреч, никогда уже не увидит — ни самого поэта, ни его новых друзей. Потому что это большая тайна. Раньше папа Яник и мама Люся тоже знали, где прячется Максимилиан, а теперь это только её, Иргина, тайна.

Нет, сейчас ей не хотелось на публичный пляж, не хотелось никого видеть, тем более — не дай бог — разговаривать!

Вышла на автовокзале, надела рюкзачок и направила летящие шаги на восток — прочь от Карадага, от суетливой жизни вечно куда-то спешащих, на редкость бестолковых отдыхающих — разве они могут услышать тяжёлое дыхание могучего Карадага, разве им понять чуть слышный шёпот парящих в прозрачном воздухе Голубых холмов? Курортная жизнь посёлка в те далекие 60-е прошлого века обращалась вокруг нескольких рассадников особой генерации советской культуры в сфере обслуживания: рынка, почты, двух гастрономов, столовых Волна и Левада — с потёртыми пластиковыми столами и подносами, обтёрханным дешёвым фаянсом и алюминиевыми ложками и вилками, вершины сервиса ресторана Кара-Даг, турбазы. Ни одна из этих точек притяжения и коловращения обычных приезжих из центральной России не вызвала её интереса; Ирга миновала пансионат и Дом творчества писателей, оставила позади жалкие постройки посёлка и взяла курс на цепочку выжженных солнцем рыжих холмов Кучук-Янышара (татар. Малый Янычар).

На самой вершине этой небольшой холмистой гряды расположилась могила Максимилиана. Нет, нет — она держит путь к дальним бухтам, и подниматься на самый верх ей ни к чему. Пройдя с километр, Ирга остановилась, чтобы осмотреться. Страна Голубых холмов, изрезанный бухтами и мысами берег — всё как на ладони, дальше — необъятная линия горизонта, а справа вдали видны тёмные кряжи Карадага. Хорошо очерченные скалы, обрывающиеся — она знала это — к Сердоликовой бухте, очерчивают линию человеческого профиля: «И на скале, замкнувшей зыбь залива, судьбой и ветрами изваян профиль мой» (М. Волошин. «Коктебель»). Скалы когда-то обрушились, чтобы увековечить профиль Максимилиана — поэта и певца Карадага. Ирга помахала рукой: «Привет, Максимилиан, выкупаюсь и сразу к тебе — сегодня непременно увидимся!»

Внизу — чистая дуга Мёртвой бухты, ограниченной с востока играющими на солнце глинистыми обрывами мыса Хамелеон, похожего на доисторическое чудовище, расположившегося погреться на морской отмели. Мыс известен древним мореплавателям: изображения его можно найти на портоланах, итальянских морских картах ХIV–XV веков, описания есть и в старых российских лоциях. Ирга подумала, что Хамелеон был, наверное, и во времена изворотливого и хитрого Одиссея, проплывавшего мимо этих берегов в поисках подводного жерла Карадагского вулкана, — легенда уверяет, что ему, в конце концов, удалось спуститься в Аид и встретиться с умершим прорицателем Тиресием, который предрёк мореплавателю успешное возвращение домой, в Итаку. Говорят, и сейчас под водой у обрыва Чёрной горы есть глубокие пещеры.

Однажды, отправившись на фофане (по словарю Владимира Даля простак, простофиля. Распространённый в XX веке тип лёгкой на ходу вёсельной и парусной деревянной лодки длиной до 4,5 метров с клинкерной обшивкой на часто поставленных шпангоутах. Примеч. авт.) из своих Нижних Отузов в Посёлок голубых холмов вдоль величественной стены отвесно падающего в море Карадага, Ирга решила завернуть в расщелину Ревущего грота. Грот обычно угрожающе ревёт во время шторма. Но в тот день погода стояла тихая, грот не пытался напугать хрупкого гребца на одинокой лодочке — лишь задумчиво порыкивал в такт приливной волны. Рык возникал в глубине горы где-то метрах в семидесяти. Может, здесь когда-то и был вход в подземное царство, а что сейчас?

Расщелина сужалась, далеко продвинуться внутрь горы лодке не удалось. Ирга, рисковая девчонка, решила продолжить путь вплавь. Когда за поворотом расщелины освещенные ворота грота исчезли из вида и стало темно и холодно, она вспомнила, что по слухам в одном из подводных гротов жил когда-то таинственный Карадагский змей — вдруг там мог остаться кто-то из его гадёнышей? Отвага её мгновенно улетучилась, и смелая пловчиха заспешила обратно к спасительному фофану.

Сейчас, глядя на Мёртвую бухту, Ирга подумала, что правильно тогда решила поскорее выбраться из таинственного грота — Карадагского змея давно не видели в этих краях, но кто знает, когда ему захочется вернуться?

Почему бухту называют Мёртвой?

Море здесь действительно выглядит мёртвым — даже при самом сильном ветре вода, словно заговорённая, остаётся ровной и неподвижной: Хамелеон и другие скалистые мысы неплохо защищают бухту. Песок белый — холмы и берега напоминают пустыню. Земли для жизни человеческой неудобны: почти нет растительности, лишь редкие кустарники и одинокие деревья. Неудобье, видать, здесь и для зверей с гадами: изредка встречаются замученные бескормицей змеи и грызуны, забегают случайные гости: зайцы и лисы, залетают хищные птицы — всё! Но главное: в жаркую погоду на дне бухты начинают цвести и гнить водоросли, распространяя неприятный запах сероводорода.

Пляжи на берегу напоминают выжженные солнцем территории Мёртвого моря или пустоши Прикаспия. Потому-то их использовали в качестве декорации при съёмках советских киношедевров: «Дон Кихот» и «Белое солнца пустыни».

Сюда обычно приезжают поклонники эзотерики и медитативных практик (эзотерика — тайные знания, недоступные непосвящённым, несведущим в мистических учениях. Медиативные практики упражнения, используемые в составе религиозных опытов и/или оздоровительной действий с целью достижения особого психического состояния. — Примеч. авт.), умеющие по достоинству оценить необычный лунный пейзаж берегов и мистическую омертвелость моря. Когда приходит восточный ветер, акватория бухты, отгороженная от ветра величественным мысом, предстаёт взорам посетителей нерукотворного театра идеальной зеркальной поверхностью. У наблюдателей сего природного действа создаётся странное ощущение, будто они оказались в нереальном пространстве — не на земле, а где-то на иной планете или в параллельной реальности, в которой законы физики и времени уже не действуют. Говорят, что малоподвижный воздух над водой в жару может вызывать оптические эффекты, непривычные для человеческого восприятия. Описать, что же именно в этом пейзаже не так, почему-то ни у кого не получается, но Ирга не раз почувствовала на себе воздействие особого магнетизма Мёртвой бухты.

Внизу по берегу гуляло несколько задумчивых нудистов и любителей лечебного кила (крымская бентонитовая глина; от тур. Kil — кеффекилит, мыльный камень, мыльная глина. — Примеч. авт.). Глина в Мёртвой бухте образована вулканическим пеплом и богата целебными минералами: кто-то мажется ей тут же, другие увозят домой.

* * *

Мёртвая бухта — зловещее название, история — возможно, тоже. Татары именуют её Енышари — похоже на янычары, не правда ли?

Папа Яник рассказывал Ирге, что когда-то давно жители Отузов — старинное название теперешней Щебетовки — жили в страхе от нападений некого чудовища, обитавшего в камышах Юланчика.

Это было в XV веке. Нападало оно и на жителей древнего поселения, расположенного на холме Тепсень на месте нынешнего Посёлка Голубых холмов. А может, к тому времени посёлка того уже и не было — все разбежались или были убиты ужасным Карадагским змеем — так звали этого жестокого зверя. В общем, папа сказал, что судьба жителей городища на Тепсене неизвестна. Остались от древнего поселения лишь камни старинной пристани и осколки глиняных амфор, разбросанные по дну Гравийной бухты у восточного подножья Карадага на глубине от четырёх до шести метров.

Ирга любила понырять в тех местах — было интересно находить и вытаскивать из песка разбитые амфоры. Если горлышко амфоры оставалось целым, а дно — разбитым, можно было подуть в горловину как в пионерский горн: получался довольно громкий трубный звук. На этот звук приплывал к ней какой-нибудь знакомый дельфин, с которым можно поплавать и пообниматься.

Сейчас в море некого бояться — ни дельфинам, ни людям. Хотя, говорят, лет двадцать назад Карадагский змей ещё бесчинствовал в этих местах. Старики считают, что змея тогда удалось немного воспитать и даже чуть одомашнить: на людей он давно не нападал, на дельфинов — крайне редко, но похулиганить любил, потому что зверь этот одарён был немалой мистической силой и вытворял временами чёрт-те что. Интересно, где он теперь, — папа говорил: змей не умер, прячется где-то, а может, его прячут? Ирга подумала, что змей, наверное, совсем не страшный — хорошо бы ей встретиться с ним и поговорить…

Но тогда, в XV веке, жить в этих местах было очень даже опасно. Трудно представить себе, но факт остаётся фактом: сорокатысячная татарская армия была не в силах решить проблему карадагского чудовища! Это и понятно: что делать коннице в болотах Юланчика? А без коня татарин, как известно, не воин…

По требованию муллы, татарского священника, взывающего к Аллаху Всемогущему, а также местных беев, терпящих ужасные убытки, крымский хан обратился за помощью к турецкому султану. Того весьма впечатлили происходящие события, потому что жертв на тот момент оказалось предостаточно, а между тем султан турецкий был в родственных отношениях с крымским ханом — как не порадеть родному человечку! Случай беспрецедентный в истории мира, чтобы правитель одной из крупнейших и сильнейших в мире империй, каковой несомненно являлась в то время Оттоманская Порта, настолько был озабочен происходящим в соседней стране.

Султан отправляет из Стамбула в Крым отряд из пятисот отборных воинов-янычар, а это, между прочим, спецназ средневековья! Эти пятьсот стоили пяти тысяч воинов! Документально подтверждено, что отряд отборных турецких солдат Мехмеда Второго, одного из самых известных и могущественных султанов Османской империи, высадился в бухте на крымском побережье в 1475 году. В общем, эти янычары ценились весьма высоко, и просто так султан их не отправил бы за море. Интересно, кто бы решился вводить в заблуждение турецкого султана? В Турции за минимальную провинность казнили самых высоких сановников, невзирая на их особые заслуги перед султаном.

Дальше начинается легенда. А что такое легенда? — то ли правда, то ли неправда… Не знающие страха отборные турецкие воины столкнулись на берегу с неким природным ужасом — не то морским змеем, не то наземным чудищем, именуемым почему-то «Хамелеон». Результат схватки согласно преданию: «В общем, все умерли». Гавань, ставшая могилой многих, получила не самое приятное название, а Хамелеон превратился в одну из её границ, застыв в камне у береговой линии.

Есть и другая версия событий того времени. Экспедиция прибыла в Крым и расположилась в Отузах, затем отправилась в Юланчик прочёсывать болота и камыши. Где, как повествует хроника событий, и прятался, периодически нападая на людей и скот, чудовищный ящер. Змея-ящера нашли, завязалась битва между монстром и янычарами, которые не щадили собственных жизней… Зверя убили, притащили в Отузы. Покрытое чешуёй тело змея с короткими когтистыми лапами достигало более десяти метров в длину, а голова с гривой и огромными клыками больше походила на собачью, чем на змеиную.

Со всей округи потянулся народ посмотреть на невиданное чудовище. Янычары показательно отрубили змею голову на центральной площади села… И, о-о ужас! Из головы выползли десятки детёнышей чудовища: они, как оказалось, умели летать! Детёныши чудища поднялись роем и улетели, скрывшись в камышах Юланчика. Трудно представить себе более кошмарное видение… Потомки того змея, видимо, живы по сей день…

В 1921 году феодосийская газета писала о том, что в районе Карадага объявился огромный змей, на поимку которого отправили роту бравых красноармейцев. Их поиски с целью непременно растрибуналить контрреволюционно настроенного гада успехом, увы, не увенчались. Максимилиан послал вырезку из газеты в Москву, своему другу Михаилу Булгакову. Считается, что этот курьёзный эпизод подвиг впечатлительного Булгакова на создание повести «Роковые яйца», в которой говорится, правда, о совсем других гадах. Почему курьёзный? Папа Яник, например, совсем так не считал.

Продолжение следует

fon.jpg