Отдел прозы

Игорь Черницкий

Приближение Марса

Продолжение. Начало в № 11–18

Гла­ва XV

Ког­да Ка­тя и Ки­рилл до­бра­лись на­ко­нец до до­ма Ли­лии Пет­ров­ны и под­ня­лись на ис­чёр­кан­ном тол­с­ты­ми фло­мас­те­ра­ми лиф­те в квар­ти­ру, Ка­тя пред­ло­жи­ла пе­ред тем, как рас­стать­ся, по­пить чая:

— Мы так дол­го то­па­ли, что уже про­го­ло­да­лись, прав­да, ведь? По­шли на кух­ню. Мой па­па го­во­рит: что­бы дер­жать­ся в спор­тив­ной фор­ме, на­до есть час­то и по­не­мно­гу. Сам-то как раз позд­но при­хо­дит с ра­бо­ты го­лод­ный как зверь. Да мы все так: мо­та­ем­ся це­лый день го­лод­ные, по­том на­жрём­ся и спа-а-ать… — и, улыб­нув­шись, спро­си­ла: — Что, не прав­да, что ли?

Ки­рилл от­ве­тил не­ожи­дан­но серь­ёз­но:
— В не­ко­то­рых слу­ча­ях нуж­но на­учить­ся дол­го об­хо­дить­ся без еды, и да­же без во­ды…
— И да­же без воз­ду­ха, — усмех­ну­лась Ка­тя и по­ста­ви­ла на пли­ту чай­ник.
— В не­ко­то­рых слу­ча­ях, — опять как-то не­ве­се­ло со­гла­сил­ся Ки­рилл.

Ка­тя по­ня­ла, что он не пой­мал­ся на её шут­ку, и ей ста­ло ка­зать­ся, что они во­об­ще го­во­рят о раз­ных ве­щах, как буд­то вдруг встре­ти­лись лю­ди из раз­ных вре­мён: сло­ва те же, те же пред­ме­ты они озна­ча­ют, а об­щий смысл раз­го­во­ра у каж­до­го свой. Она чирк­ну­ла спич­кой, за­жгла га­зо­вую кон­фор­ку и, не га­ся спич­ку и гля­дя на её огонь, то­же серь­ёз­но спро­си­ла:
— В ка­ких это, ин­те­рес­но, слу­ча­ях?

Ки­рилл по­до­шёл к ней, ду­нул на спич­ку, взял Ка­тю за пле­чи и ска­зал прос­то, как о са­мом буд­нич­ном:
— На мо­ей ро­ди­не дым. В ог­не гиб­нут лю­ди. Гиб­нут мои вче­раш­ние од­нок­лас­сни­ки. Я во­об­ще не по­ни­маю, как тут мо­гут все спо­кой­но жить. Петь, гу­лять, ве­се­лить­ся, ког­да там вой­на.
— Рос­сия не оста­вит Дон­басс и Лу­ган­ск, — вста­ви­ла Ка­тя.
— Ах, как кра­си­во зву­чит, — вздох­нул Ки­рилл.

— Ну прав­да. Прос­то нам сей­час очень труд­но: мно­го во­круг вся­ких пре­да­те­лей, — го­лос Ка­ти за­дро­жал, она чувст­во­ва­ла, что по­че­му-то под­сту­па­ют слёзы, по­это­му ста­ра­лась го­во­рить быст­ро, что­бы не рас­пла­кать­ся. — У ме­ня вот па­па в про­ш­лом го­ду был в Ита­лии по ра­бо­те. В Ри­ме, Ба­ри, Неа­по­ле, ещё в ка­ких-то го­ро­дах, не пом­ню, но это не­важ­но. Вот пе­ред воз­вра­ще­ни­ем до­мой за­шёл в ма­га­зин ку­пить нам с ма­мой по­дар­ки, ну и су­ве­ни­ры друзь­ям. Про­дав­щи­ца ока­за­лась рус­ской. Не­сколь­ко лет то­му на­зад уеха­ла. Раз­го­во­ри­лись: кто да от­ку­да. Ну и, там, о про­ш­лом ста­ли го­во­рить. Она ему вдруг за­яв­ля­ет: всё врут, ни­че­го не бы­ло, не бы­ло на­по­лео­нов­ско­го на­шест­вия, та­та­ро-мон­голь­ско­го ига не бы­ло, от ко­то­ро­го как раз Рос­сия Ев­ро­пу за­сло­ни­ла. Вот толь­ко от Ве­ли­кой Оте­чест­вен­ной она не смог­ла от­ка­зать­ся. Отец не стал с ней спо­рить, спро­сил толь­ко: у вас ду­ша не бо­лит? Она го­во­рит: а я во­об­ще не знаю, что это та­кое. Это вот на­ша, рус­ская, та­кая. Пусть быв­шая, но пред­став­ля­ешь, ка­кая там, в Ев­ро­пе, про­тив нас про­па­ган­да?

— Пред­став­ляю, — без­раз­лич­но от­ве­тил Ки­рилл.

— Ну вот. И бук­валь­но на этой же ули­це по­на­до­би­лось ему зай­ти в ап­те­ку. Ле­кар­ст­во у не­го там за­кон­чи­лось: он у нас ги­пер­то­ник со ста­жем. А там про­ви­зор — серб­ка. Жен­щи­на в воз­рас­те уже. От­лич­но го­во­рит по-рус­ски. Отец её спра­ши­ва­ет: от­ку­да рус­ский зна­е­те? А она: в Бел­гра­де в шко­ле учи­ла. И зна­ешь, что она ему на про­ща­ние ска­за­ла?
— Что?
— Бог, го­во­рит, на не­бе, Рос­сия — на зем­ле. Та­кая у сер­бов бы­ла по­го­вор­ка. То есть по­че­му бы­ла? Раз она ему так ска­за­ла — зна­чит, и есть.

Ки­рилл опус­тил ру­ки, по­мол­чал. По­том ска­зал со вздо­хом:
— Ну что ж, опять очень кра­си­во. Мож­но пря­мо в га­зе­ту. На­де­юсь, твой отец на­пи­сал по­том хо­ро­шую статью.
— Ты на ме­ня злишь­ся? — тре­вож­но спро­си­ла Ка­тя, ста­ра­ясь за­гля­нуть ему в гла­за.
— Да нет, за­чем? — по­жал пле­ча­ми Ки­рилл.
— Ну не оби­жай­ся, по­жа­луй­ста.
— Да не в этом де­ло. Как же ты не по­ни­ма­ешь? Ведь эта вой­на со­всем ря­дом. Там уби­ва­ют лю­дей, та­ких же, как мы, го­во­ря­щих на та­ком же рус­ском язы­ке. А мы здесь пе­ре­жи­ва­ем, что ка­кая-та ме­дий­ная поп­ки­на из­ме­ни­ла та­ко­му же ме­дий­но­му пуп­ки­ну… И это так стран­но. Буд­то те, ко­го там рвут на час­ти сна­ря­ды, — не на­ши, чу­жие. Буд­то это лю­ди во­об­ще с дру­гой пла­не­ты. Ты зна­ешь, ме­ня да­же ста­ла раз­дра­жать эта сы­тая Моск­ва…

У Ка­ти за­щи­па­ло в но­су, и она по­ду­ма­ла: и со­всем не­кста­ти бу­дет сей­час рас­пла­кать­ся. Спро­си­ла как мож­но сдер­жан­нее, спо­кой­нее:
— А что мы мо­жем сде­лать?
— Я точ­но знаю, что дол­жен сде­лать я.
— Что?

Ки­рилл по­вер­нул­ся и ото­шёл к не­заш­то­рен­но­му окош­ку. Гля­дел вверх на блед­ную, в ед­ва за­мет­ных го­лу­бых пят­нах лу­ну, что по-преж­не­му ка­ти­лась сре­ди туч. Ка­тя по­чувст­во­ва­ла на­пря­же­ние во всём те­ле, но жда­ла не дви­га­ясь.
— По­ни­ма­ешь, мне один мой друг на­пи­сал в Ват­са­пе, — раз­дум­чи­во ска­зал Ки­рилл, — поч­ти все мои од­нок­лас­сни­ки сей­час под До­нец­ком в око­пах…

За­мол­чал, и те­перь уже он ждал. Но и Ка­тя мол­ча­ла. Она рас­те­ря­лась и дейст­ви­тель­но не зна­ла, что ска­зать. Ки­рилл по­вер­нул­ся. Смот­ре­ли в гла­за друг дру­гу. Ка­тя чувст­во­ва­ла, что долж­на ска­зать что-то очень важ­ное, са­мое глав­ное, че­го он ждёт от неё. И па­у­за уже как-то не­ле­по за­тя­ну­лась. На­ча­ла го­во­рить, са­ма чувст­вуя, что го­во­рит ба­наль­ные ве­щи и от это­го вы­гля­дит не­убе­ди­тель­ной, как пе­ред стро­гим учи­те­лем школь­ни­ца, не вы­учив­шая урок:
— Но у те­бя есть опре­де­лён­ные спо­соб­нос­ти… Гос­подь те­бе дал… Да­же в смыс­ле борь­бы… ну… ты мо­жешь быть бо­лее по­ле­зен на этом участ­ке фрон­та.
— Да ка­кой учас­ток фрон­та здесь, в празд­нич­ной Моск­ве? Ты про что?
— Мы сей­час фор­ми­ру­ем с то­бой та­кой ре­пер­ту­ар… та­кие пес­ни… они мо­гут сде­лать боль­ше, чем…
— Да-а-а, — про­тя­нул Ки­рилл. — И тут про­явят­ся все мои бое­вые ка­чест­ва.

— Ки­рилл, ну по­до­жди! Твои пес­ни нуж­ны бу­дут сей­час, как ког­да-то нуж­на бы­ла «Зем­лян­ка» или «Тём­ная ночь». Но про­бить­ся с ни­ми се­год­ня бу­дет не так-то лег­ко. Ты ду­ма­ешь, на твор­чес­кой ни­ве всё так прос­то? Ты зна­ешь, ка­кие тут по­рой бит­вы бы­ва­ют? Ви­ди­мо, это за­ло­же­но ещё в са­мом по­ня­тии. Да­же вот бог ис­кус­ств… Ты ду­ма­ешь, Апол­лон прос­то та­кой бес­печ­ный, зла­то­куд­рый, кра­си­вый, добрый маль­чик? Ты зна­ешь, что он сде­лал со сво­им со­пер­ни­ком Мар­си­ем? Тот все­го лишь вы­иг­рал со­стя­за­ние в иг­ре на флей­те. Апол­лон рас­пра­вил­ся с ним, зна­ешь, как страш­но?
— Кто та­кой этот бед­ный Мар­сий? — спро­сил Ки­рилл.
— Са­тир, иног­да в ми­фо­ло­гии его на­зы­ва­ют пас­ту­хом. А то и па­ном. Так вот, Апол­лон с не­го, с жи­во­го, со­драл ко­жу! Пред­став­ля­ешь?
— Апол­ло­ны — они та­кие, — усмех­нул­ся Ки­рилл. — Вид­но, этот пан ему здо­ро­во до­са­дил. У ме­ня то­же есть свой пан.
— Ка­кой пан? — рас­те­ря­лась Ка­тя. — Что ты име­ешь в ви­ду?
— Что? — Ки­рилл на се­кун­ду за­ду­мал­ся. От­ве­тил не­ожи­дан­но рез­ко, чуть при­щу­рив гла­за. — Они уби­ли всех мо­их род­ных. Моя пес­ня — оче­редь из ав­то­ма­та.

Ка­тя мед­лен­но обо­шла стол, опи­ра­ясь об не­го ру­кой, и се­ла на ди­ван. За­свис­тел чай­ник.
— Вы­клю­чи, по­жа­луй­ста, — ска­за­ла она, уста­вив­шись в од­ну точ­ку.

Ки­рилл вы­клю­чил.
— Сядь со мною ря­дом.

Ки­рилл по­до­шёл, сел.
— Ска­жи чест­но, я те­бе не нуж­на?

Он си­дел ря­дом и мол­чал.

И вдруг по­вер­нул­ся и взгля­нул на неё та­ки­ми гла­за­ми, что у Ка­ти са­ми со­бой за­дро­жа­ли слёзы, но слёзы счаст­ли­вые, и, уже не пря­ча их, она улыб­ну­лась. Ки­рилл при­бли­зил­ся к ней вплот­ную, неж­но об­нял и по­це­ло­вал. И ещё… И ещё… В гу­бы… В гла­за… В ви­сок… В шею… Ка­тя от­ки­ну­ла го­ло­ву и при­кры­ла гла­за, слёзы ска­ти­лись на её вис­ки и за­пу­та­лись в мел­ких за­ви­точ­ках во­лос. Силь­ная тёп­лая ру­ка Ки­рил­ла опус­ти­лась на Ка­ти­ну грудь, и Ка­тя вздрог­ну­ла, буд­то оч­ну­лась, на­пу­ган­ная та­инст­вен­ной грёзой. Ши­ро­ко рас­кры­тые влаж­ные гла­за её в от­ча­я­нии гля­де­ли на Ки­рил­ла, буд­то она впер­вые его уви­де­ла. Ка­тя от­пря­ну­ла и од­нов­ре­мен­но со всей си­лы, что бы­ла в её де­вичь­ем те­ле, от­толк­ну­ла Ки­рил­ла. От не­ожи­дан­нос­ти он да­же вско­чил, взмах­нув ру­ка­ми, под­бил по­лоч­ку над спин­кой ста­ро­го ди­ва­на, и «па­мят­ник люб­ви» — тон­чай­ше­го им­пе­ра­тор­ско­го фар­фо­ра чаш­ка, единст­вен­ная остав­ша­я­ся от ан­тик­вар­но­го сер­ви­за, — буд­то в ра­пи­де, спи­ки­ро­ва­ла. Ки­рилл ещё по­пы­тал­ся её пой­мать на ле­ту, но эта не­уло­ви­мая «лю­бовь», под­би­тая его ру­кой, взле­те­ла над сто­лом и в кон­це кон­цов при­зем­ли­лась, точ­нее при­сто­ли­лась, то есть шлёп­ну­лась на сто­леш­ни­цу и раз­би­лась. Оскол­ки раз­ле­те­лись по все­му сто­лу, а не­ко­то­рые сва­ли­лись и на пол.

Один из них, са­мый круп­ный, ве­се­ло блис­тал сво­им зо­ло­тым ста­рин­ным гер­бом. На не­го и уста­ви­лись ис­пу­ган­ные Ка­тя и Ки­рилл. На­ко­нец Ка­тя на­шла в се­бе си­лы вы­го­во­рить:
— На счастье.
— «Счастье есть, его не мо­жет не быть», — мрач­ным то­ном под­дер­жал её Ки­рилл. — Зна­ешь, кто так ска­зал?
— Кто? — всё ещё не от­ры­вая взгля­да от си­я­ю­ще­го гер­ба, об­ре­чён­но спро­си­ла Ка­тя.
— Же­на Гор­ба­чёва. Мой отец всё сме­ял­ся и пе­ре­драз­ни­вал её: «Счастье есть, его не мо­жет не быть».

Крив­ля­ние Ки­рил­ла по­лу­чи­лось ка­ким-то на­туж­ным и ни­чуть Ка­тю не раз­ве­се­ли­ло. Она по­мол­ча­ла и вдруг спро­си­ла:
— Ког­да?
— Что «ког­да»?
— Ког­да ты уедешь на свою вой­ну?

Ки­рилл по­мол­чал, опус­тил го­ло­ву, вздох­нул глу­бо­ко и от­ве­тил:
— Как толь­ко за­кон­чим с Юр­кой Пи­во­ва­ро­вым Юру Смир­но­ва, — он опять по­мол­чал и до­ба­вил: — Я уже спи­сал­ся с друзь­я­ми, обо всём до­го­во­ри­лись: так­ти­чес­кая груп­па «Коль­чу­га», они там, и я ту­да хо­чу по­пасть, но сна­ча­ла учеб­ка…

Они за­мол­ча­ли. Си­де­ли не дви­га­ясь.
— Уже све­та­ет, — ти­хо ска­зал Ки­рилл. — Звёз­ды по­гас­ли. Я пой­ду.

Ка­тя по­вер­ну­лась, при­дви­ну­лась к не­му, об­ви­ла его шею ру­ка­ми и по­це­ло­ва­ла дол­гим, вы­стра­дан­ным по­це­лу­ем.
— Ни­ку­да я те­бя не пу­щу, — кап­риз­но про­ле­пе­та­ла она и ста­ла рас­стёги­вать и стя­ги­вать с не­го ру­баш­ку.

Ки­рилл не со­про­тив­лял­ся. Они по­мо­га­ли друг дру­гу, раз­бра­сы­вая одеж­ду по всей кух­не и по­кры­вая один дру­го­го по­це­лу­я­ми.



В ночь на 5 ок­тяб­ря 1941 го­да, до­ждав­шись, ког­да лу­на скры­лась за об­ла­ка­ми, мы ос­то­рож­но дви­ну­лись по бо­ло­ту в по­ле меж­ду Бе­ре­занью и Се­мёнов­кой. Услы­ша­ли, что в коп­не се­на у са­мо­го бо­ло­та гром­ко сто­нет ра­не­ный и зо­вёт к се­бе на по­мощь. Он раз­го­ва­ри­вал сам с со­бой. По­бо­я­лись под­хо­дить: не про­во­ка­ция ли нем­цев.

На опуш­ке за­лег­ли в тра­ве и до­жда­лись, ког­да не­мец­кие ав­то­мат­чи­ки впе­ре­ди нас спра­ва и сле­ва про­из­ве­ли оче­ре­ди и вы­стре­ли­ли ра­ке­та­ми. Бла­го­да­ря это­му опре­де­ли­ли мес­то, где они на­хо­дят­ся. Про­полз­ли ни­зи­ной меж­ду до­зор­ных, со­гнув­шись не­за­ме­чен­ны­ми про­шли охра­не­ние, а даль­ше во весь рост бро­си­лись по­лем, ори­ен­ти­ру­ясь на вос­ток по ком­па­су и кар­те.

Пе­ред рас­све­том на­ткну­лись на остав­лен­ные не­мец­кие око­пы. На­тас­ка­ли в них ско­шен­ной гре­чи­хи, на­кры­лись ею и так устро­и­лись спать до ве­че­ра.

За пер­вую ночь про­шли, как мы по­том узна­ли, все­го семь ки­ло­мет­ров. Боль­ше не хва­ти­ло сил. За­то уже во вто­рую ночь про­шли боль­ше. До­шли до вы­се­лок се­ла Жу­ков­ка. Ре­ши­ли день там пе­ре­си­деть. У мест­ных жи­те­лей спро­си­ли, есть ли в се­ле нем­цы. От­ве­ти­ли, что нем­цы про­ез­жа­ют, но в се­ле не оста­нав­ли­ва­ют­ся. По­про­си­лись к од­ной хо­зяй­ке по­быть у неё день. От­ка­за­ла. У ря­да дру­гих — тот же ре­зуль­тат. На­ко­нец од­на жен­щи­на в треть­ей от края се­ла ха­те по ле­вой сто­ро­не пус­ти­ла нас с усло­ви­ем, что­бы мы ей вы­ста­ви­ли стёк­ла, по­би­тые во вре­мя боя, и по­ста­ви­ли но­вые, ко­то­рые у неё к счастью бы­ли при­па­се­ны. Обе­ща­ла за это на­кор­мить нас зав­тра­ком.

Хо­зяй­ка до­ста­ла стёк­ла, ал­маз, и мы при­ня­лись за ра­бо­ту. Всё бы хо­ро­шо, но, ви­жу, хо­зяй­ку на­шу уж очень бес­по­ко­ит моя во­ен­ная фор­ма. Рас­ска­за­ла, как три дня то­му на­зад нем­цы на­шли в со­сед­ской ха­те двух ко­ман­ди­ров Крас­ной Ар­мии и рас­стре­ля­ли их пря­мо на гла­зах у хо­зяй­ки, а что­бы хо­зяй­ку на­ка­зать за то, что пе­реп­ря­ты­ва­ла ко­ман­ди­ров, по­до­жгли её ха­ту.

Спус­тя пол­ча­са, как мы на­ча­ли стек­лить ок­на, про­еха­ла по до­ро­ге лег­ко­вая ав­то­ма­ши­на. Хо­зяй­ка на­ша по­шла раз­ве­дать, что это за ав­то­ма­ши­на при­ез­жа­ла. Вер­ну­лась встре­во­жен­ная. Рас­ска­зы­ва­ет, что это при­ез­жал ко­мен­дант. Рас­кле­ил при­каз, в ко­то­ром ука­за­но, что жи­те­ли се­ла не име­ют пра­ва пус­кать на ноч­лег ко­го бы то ни бы­ло без раз­ре­ше­ния ко­мен­дан­та. В про­тив­ном слу­чае ко­мен­дант бу­дет счи­тать тех, ко­го хо­зя­е­ва пус­ти­ли на ноч­лег, и са­мих этих хо­зя­ев пар­ти­за­на­ми, и все бу­дут тут же рас­стре­ля­ны. Всем жи­те­лям се­ла, не яв­ля­ю­щим­ся уро­жен­ца­ми та­ко­во­го, в те­че­ние 24 ча­сов сле­ду­ет явить­ся в ко­мен­да­ту­ру для про­вер­ки до­ку­мен­тов и ре­гист­ра­ции.

Пос­ле это­го на­ша хо­зяй­ка окон­ча­тель­но пе­ре­пу­га­лась и ста­ла умо­лять, что­бы мы не­мед­лен­но ушли. Сто­и­ло боль­ших тру­дов уго­во­рить её, что­бы она нас не вы­го­ня­ла до на­ступ­ле­ния тем­но­ты. И ещё — по­ис­ка­ла бы для ме­ня граж­дан­скую одеж­ду. Тут ещё Мо­ро­зов стал ме­ня ви­нить и вся­чес­ки упре­кать за то, что я ни­как не хо­чу рас­ста­вать­ся с во­ен­ной фор­мой, с ору­жи­ем и сво­и­ми до­ку­мен­та­ми.

Не про­шло и ча­су вре­ме­ни — мы успе­ли толь­ко за­стек­лить од­ну ра­му в кух­не и вста­вить од­но стек­ло в ок­но ком­на­ты, — как в ха­ту с ого­ро­да вбе­жа­ла пе­ре­пу­ган­ная хо­зяй­ка, схва­ти­ла на­ши сум­ки и в па­ни­ке шеп­чет, что­бы мы не­мед­лен­но ухо­ди­ли. Ибо уви­де­ла она толь­ко что, как со сто­ро­ны Бе­ре­за­ни цепью по все­му по­лю идут нем­цы и обыс­ки­ва­ют каж­дую коп­ну хле­ба, и, гля­дишь, вот-вот бу­дут в на­шем се­ле.

А ухо­дить-то нам не­ку­да, да и бы­ло уже не­ког­да: я взгля­нул в ок­но, ви­жу, нем­цы дейст­ви­тель­но идут ши­ро­кой цепью и уже со­всем близ­ко под­хо­дят к се­лу. По­нят­но, что, про­че­сав по­ле, они те­перь при­мут­ся за сель­ские ха­ты. Мы это сра­зу увя­за­ли с толь­ко что раз­ве­шан­ным угро­жа­ю­щим ука­зом ко­мен­дан­та. По­ло­же­ние ка­та­стро­фи­чес­кое. Ре­шать на­до ско­ро.

Пред­ла­гаю хо­зяй­ке то­ном, не тер­пя­щим воз­ра­же­ний, бе­жать к со­се­дям, луч­ше к тем, что по­даль­ше, и не по­яв­лять­ся здесь ни в ко­ем слу­чае до тех са­мых пор, по­ка нем­цы не убе­рут­ся из се­ла. А мы здесь пред­ста­вим­ся хо­зя­е­ва­ми, и пусть, что бы ни бы­ло с на­ми, да­же в са­мом без­на­дёж­ном слу­чае, за всё отве­чать бу­дем мы. А если да­же нас рас­кро­ют, ска­жем нем­цам, что ха­та эта бы­ла бро­шен­ная, хо­зя­ев у неё нет, по­это­му мы её и за­ня­ли. Хо­зяй­ка пос­ле это­го спеш­но уда­ли­лась, и я успел за­ме­тить, что она да­же об­ра­до­ва­лась та­ко­му вы­хо­ду.

Остав­шись од­ни, ре­ши­ли про­дол­жать встав­лять стёк­ла. Мо­ро­зов со сто­ро­ны ули­цы, а я, на­дёж­но, как мне ка­за­лось, за­пря­тав ши­нель, пи­лот­ку, на­ши во­ен­ные сум­ки и одев­шись в хо­зяй­ский плащ, остал­ся в ха­те. При этом ору­жие я при­го­то­вил к бою, а до­ку­мен­ты упря­тал в се­нях в со­ло­му. Пос­ле это­го при­нял­ся мо­ло­тить по ра­ме, встав­ляя це­лое стек­ло и за­би­вая мел­кие гвоз­доч­ки. В ха­те тем­но: че­рез ок­на пло­хо про­ни­ка­ет свет.

Если они устро­ят в на­шей ха­те обыск, ре­ше­но, впус­тив нем­цев в ха­ту, бро­сить од­ну за дру­гой две гра­на­ты, вы­прыг­нуть в ок­но, в ко­то­рое ещё не встав­ле­но стек­ло, и бе­жать, от­стре­ли­ва­ясь из пис­то­ле­тов.

Вот нем­цы уже за­кон­чи­ли об­сле­до­вать коп­ны хле­ба на по­ле, по­стро­и­лись от­де­ле­ни­я­ми по од­но­му, ав­то­ма­ты по­ве­си­ли на шеи, вы­шли на до­ро­гу и на­пра­ви­лись к се­лу, пря­мо к пер­вым ха­там, в том чис­ле и к на­шей. Мо­ро­зов че­рез ок­но мне пе­ре­да­ёт всё, что ви­дит на ули­це. Вол­не­ние, охва­тив­шее сна­ча­ла, не­мно­го утих­ло, толь­ко слег­ка по­ка­лы­ва­ет в гру­ди да пе­ре­сох­ло в глот­ке.

Вдруг на до­ро­ге по­ка­за­лись мо­то­цик­ли­с­ты. Обо­гна­ли они пе­ших нем­цев и ти­хим хо­дом тре­щат по до­ро­ге пря­мо пе­ред на­шей ха­той. Мо­то­цик­лис­тов мы, ко­неч­но, не пре­ду­смот­ре­ли в сво­ём пла­не дейст­вий. Но те­перь уже что бу­дет, то бу­дет, дру­гой план при­ни­мать не­ког­да. Од­на­ко мо­то­цик­ли­с­ты воз­ле нас не за­дер­жа­лись, про­еха­ли даль­ше.

Вхо­дят в се­ло нем­цы пе­шим по­ряд­ком. Даль­ше по до­ро­ге вид­ны обо­зы не­мец­ких вой­ско­вых час­тей. И дви­га­ют­ся они в на­шем на­прав­ле­нии.

Не­мец­кие ав­то­мат­чи­ки, прой­дя на­шу ха­ту, оста­но­ви­лись не­да­ле­ко на до­ро­ге и слу­ша­ют офи­це­ра. Он что-то объ­яс­ня­ет им, а у ме­ня в го­ло­ве од­на мысль: сей­час нач­нут обыс­ки­вать ха­ты. Вот все сол­да­ты за­ку­ри­ва­ют, а офи­цер пря­мым хо­дом на­прав­ля­ет­ся к Мо­ро­зо­ву. Под­хо­дит к не­му и жес­та­ми по­ка­зы­ва­ет, что ему нуж­ны спич­ки. Мо­ро­зов че­рез ок­но про­сит ме­ня най­ти у хо­зяй­ки спич­ки. Я на­шёл и по­дал их ему че­рез раз­би­тое ок­но. Но спич­ки на вет­ру ни­как не по­лу­ча­ет­ся за­жечь. Мо­ро­зов про­сит ме­ня, что­бы я в ха­те за­жёг спич­ку и уже раз­го­рев­шей­ся пе­ре­дал ему. Я так и де­лаю, офи­це­ру на этот раз уда­ёт­ся за­жечь и рас­ку­рить свою труб­ку. Но он опять что-то жес­та­ми про­сит у Мо­ро­зо­ва. На­ко­нец мы по­ни­ма­ем, что он про­сит ку­ри­цу. Ку­ры спо­кой­но бро­дят по ули­це, и, для то­го что­бы од­ну из них ему дать, на­до спер­ва её пой­мать. Мо­ро­зов мо­ро­зит оче­ред­ную глу­пость: го­во­рит мне, что нуж­но най­ти хо­зяй­ку, что­бы она пой­ма­ла для нем­ца свою ку­ри­цу. Я не вы­дер­жал и ко­рот­ко, но смач­но его об­ру­гал и пред­ло­жил дейст­во­вать са­мос­то­я­тель­но. Офи­цер жес­та­ми и что-то по-сво­е­му ба­ла­бо­ня при­ка­зы­ва­ет Мо­ро­зо­ву пой­мать ему ку­ри­цу. Я на на­ше счастье на­хо­жу в ха­те ка­кие-то се­ме­на, хва­таю гор­сть и пе­ре­даю вко­нец рас­те­рян­но­му Мо­ро­зо­ву, в свою оче­редь при­ка­зы­вая ему на­сы­пать их се­бе под но­ги. Он так и сде­лал, ку­ри­цы сбе­жа­лись на се­ме­на, и офи­цер, к на­ше­му ра­дост­но­му удив­ле­нию, сам бро­сил­ся их ло­вить. Три его по­пыт­ки не увен­ча­лись успе­хом. В кон­це кон­цов он рас­тя­нул­ся на пыль­ной зем­ле. Сол­да­ты, на­блю­дав­шие всё это вре­мя за на­ми со сто­ро­ны, гром­ко за­сме­я­лись. Он вско­чил на но­ги и что-то гнев­но гарк­нул в их сто­ро­ну. Они мгно­вен­но за­молк­ли.

До­ждав­шись, ког­да ку­ри­цы во гла­ве с пе­ту­хом опять со­шлись в ку­чу к се­ме­нам, Мо­ро­зов, на­ко­нец из­ба­вив­ший­ся от сво­е­го оце­пе­не­ния, жес­та­ми пред­ло­жил офи­це­ру снять ав­то­мат и стре­лять по хох­лат­кам. Офи­цер по­сле­до­вал со­ве­ту Мо­ро­зо­ва и про­из­вёл в пе­ту­ха три оди­ноч­ных вы­стре­ла, и… ни ра­зу в не­го не по­пал. При­шлось ждать, по­ка ку­ри­цы сно­ва со­бе­рут­ся в ку­чу. Тут уже офи­цер дал из ав­то­ма­та ко­рот­кую оче­редь, и три ку­ри­цы оста­лись ле­жать на зем­ле. До­воль­ный, офи­цер под­хва­тил их, су­нул Мо­ро­зо­ву три мар­ки и от­пра­вил­ся чуть не впри­прыж­ку к сво­им сол­да­там. Они по­стро­и­лись, и офи­цер по­вёл их по до­ро­ге в се­ло.

Мы смот­ре­ли им вслед, я из ок­на, Мо­ро­зов с ули­цы, и ког­да они уже свер­ну­ли за ха­ты, мы пе­ре­гля­ну­лись и ста­ли ис­те­ри­чес­ки сме­ять­ся, до ко­лик в жи­во­те.

Опас­ность ми­но­ва­ла, но близ­ко не­мец­кие обо­зы, а зна­чит, на­до го­то­вить­ся к лю­бым не­ожи­дан­нос­тям. Обо­зы за­пру­ди­ли всю ули­цу и ещё, как на­зло, оста­но­ви­лись. Мы с на­пря­же­ни­ем ждём, что сол­да­ты сей­час со­ско­чат со сво­их по­во­зок и на­пра­вят­ся к нам. Но это­го не слу­чи­лось, обо­зы сно­ва тро­ну­лись в путь. Ка­жет­ся, опас­ность ми­но­ва­ла.

Яви­лась хо­зяй­ка и, к сво­е­му удив­ле­нию, на­шла нас на мес­те. Рас­ска­за­ли ей, как тор­го­ва­ли её ку­ра­ми, и да­ём ей три не­мец­кие мар­ки. Она сме­ёт­ся и за­яв­ля­ет, что это ку­ры со­се­дей, а не её.

На ра­дос­тях хо­зяй­ка ста­ла го­то­вить нам обед. За это вре­мя мы за­стек­ли­ли три ра­мы. А по­обе­дав, за­стек­ли­ли по­след­нюю ра­му и лег­ли не­мно­го по­спать.

Про­сну­лись, ког­да уже со­всем стем­не­ло. На ули­це до­ждь. Хо­зяй­ка, к на­ше­му удив­ле­нию, не про­тив, что­бы мы оста­лись у неё на ночь. Ока­зы­ва­ет­ся, она бо­ит­ся ночью оста­вать­ся в ха­те од­на и по­это­му ко­то­рую ночь пло­хо спит. Мы об­ра­до­ва­лись не­ска­зан­но: ка­кое счастье спать в тёп­лой ха­те воз­ле на­топ­лен­ной печ­ки!

Как про­сну­лись ут­ром, опять про­сим хо­зяй­ку най­ти нам граж­дан­скую одеж­ду. А ещё по­про­си­ли по­сти­рать нам бельё. По­обе­ща­ли за это ра­бо­тать це­лый день на ого­ро­де. Она со­гла­си­лась, но, по­ка мне не на что сме­нить мою во­ен­ную фор­му, я не мо­гу вый­ти из ха­ты. А тут ещё со­се­ди стра­ща­ют хо­зяй­ку тем, что нас мо­гут об­на­ру­жить нем­цы, и тог­да ей не­сдоб­ро­вать.

Мо­ро­зов от­пра­вил­ся ра­бо­тать на ого­род, а мне, по­ка нет граж­дан­ской одеж­ды, ос­та­ёт­ся толь­ко си­деть в ха­те. Прав­да, на­шёл се­бе за­ня­тие — лу­щу ку­ку­ру­зу. То и де­ло за­бе­га­ют в ха­ту со­сед­ки под пред­ло­гом на­пить­ся во­ды. На са­мом же де­ле при­сталь­но рас­смат­ри­ва­ют нас, буд­то ка­ких-то зве­рей в зоо­пар­ке. Пы­та­ют­ся ещё рас­спра­ши­вать: от­ку­да мы, кто мы и что из се­бя пред­став­ля­ем.

Ви­жу из ок­на: опять по до­ро­ге из Бе­ре­за­ни на Жу­ков­ку дви­жут­ся не­мец­кие во­ин­ские обо­зы. Хо­зяй­ка пе­ре­жи­ва­ет, но всё-та­ки не так, как в пер­вый день. Ве­че­ром по её ре­ко­мен­да­ции по­шёл пе­ре­оде­вать­ся в граж­дан­скую одеж­ду к од­ной кол­хоз­ни­це. На ши­нель, брю­ки и гим­нас­тёр­ку вы­ме­нял всё граж­дан­ское. Кро­ме фу­раж­ки: пи­лот­ку на фу­раж­ку вы­ме­нять не уда­лось.

Днём с Мо­ро­зо­вым со­ста­ви­ли се­бе марш­рут дви­же­ния и ночью ча­сов в де­сять вы­шли. На­пра­ви­лись в об­ход Жу­ков­ки: в Жу­ков­ке не­мец­кая ко­мен­да­ту­ра. Всю ночь нем­цы то и де­ло за­пус­ка­ют осве­ти­тель­ные ра­ке­ты и стро­чат из ав­то­ма­тов. Ори­ен­ти­ру­ясь по кар­те и ком­па­су, про­шли ки­ло­мет­ров до трид­ца­ти.

На ху­то­ре Алек­сан­дров­ском у од­ной жен­щи­ны, ра­бот­ни­цы сов­хо­за «Хме­ле­вик», по­зав­тра­ка­ли и по­шли на учас­ток сов­хо­за. При­шли, уже ког­да со­всем рас­све­ло. Рас­спро­си­ли ра­бо­чих сов­хо­за и вы­яс­ни­ли, что даль­ней­шее дви­же­ние в ноч­ное вре­мя бу­дет за­труд­не­но, ибо впе­ре­ди Су­пой (Яго­тин­ское бо­ло­то). Вброд его прой­ти не­воз­мож­но, а все пе­ре­пра­вы взо­рва­ны. Есть пе­ре­ход толь­ко в Згу­ров­ке, но он охра­ня­ет­ся нем­ца­ми, и прой­ти его мож­но толь­ко днём, тща­тель­но за­мас­ки­ро­вав­шись под мест­ных жи­те­лей. У од­ной ра­бот­ни­цы сов­хо­за вы­ме­нял пи­лот­ку на граж­дан­скую фу­раж­ку.

Ока­за­лось, что ра­бо­чие сов­хо­за жи­вут в тес­но­те, так что ото­спать­ся днём нам бы­ло не­где. По­это­му ре­ши­ли свой по­ход про­дол­жить днём. Один ра­бо­чий сов­хо­за, де­зер­тир из Крас­ной Ар­мии, рас­ска­зал, что он толь­ко день то­му на­зад при­шёл до­мой аж из-под Харь­ко­ва. Сме­нив фор­му на граж­дан­ку, шёл толь­ко днём. По до­ро­ге не­сколь­ко раз его за­дер­жи­ва­ли нем­цы. При обыс­ке они при­ди­ра­лись да­же к белью, ко­то­рое им пред­став­ля­лось сол­дат­ским. Ахал, что прос­то чу­дом остал­ся жив. А я по­ду­мал, спра­вед­ли­во бы­ло бы, если бы нем­цы те­бя, де­зер­ти­ра, как раз и при­стре­ли­ли.

На на­шей кар­те уже за­кон­чи­лась обо­зна­чен­ная мест­ность. А как без кар­ты пе­ре­дви­гать­ся, тем бо­лее ночью? По­шли мы в се­ло Че­рев­ки к пе­ре­пра­ве раз­ве­дать об­ста­нов­ку. По до­ро­ге об­суж­да­ли воз­мож­ность пе­ре­хо­да бо­ло­та вброд, но, ког­да уви­де­ли ши­ри­ну его, при­шли к вы­во­ду, что на­ших сил не хва­тит пре­одо­леть та­кое пре­пят­ст­вие. Да и по­том, во­да уже слиш­ком хо­лод­ная.

Встре­ти­ли в по­ле жи­те­лей се­ла Че­рев­ки. Они нам рас­ска­за­ли о пе­ре­пра­ве: «Мы днём хо­дим в Згу­ров­ку, и под пред­ло­гом ра­бо­ты на са­хар­ном за­во­де нем­цы нас про­пус­ка­ют. По­до­зри­тель­ных тща­тель­но обыс­ки­ва­ют и, если на­хо­дят во­ен­ные до­ку­мен­ты или ору­жие, рас­стре­ли­ва­ют на мес­те. Не­сколь­ко дней то­му на­зад рас­стре­ля­ли од­но­го пар­ня толь­ко за то, что на нём бы­ла гим­нас­тёр­ка. Он по сей день ле­жит на пе­ре­пра­ве».

Этот рас­сказ окон­ча­тель­но скло­нил нас к днев­ным пе­ре­хо­дам. Вы­нуж­де­ны бы­ли за­пря­тать ору­жие и до­ку­мен­ты. На­шли при­мет­ное мес­то и всё ту­да сло­жи­ли. Дол­го не хо­те­лось ухо­дить с это­го ме­с­та. Сто­я­ли, как у мо­ги­лы са­мо­го до­ро­го­го че­ло­ве­ка. Те­перь толь­ко Мо­ро­зов по­нял, как не­прос­то это всё остав­лять. Ведь он ме­ня час­то рань­ше уко­рял за то, что мы ни­как не из­ба­вим­ся от ору­жия и до­ку­мен­тов. Прос­то до­ни­мал сво­и­ми уко­ра­ми, ког­да ещё не воз­ни­ка­ло та­кой смер­тель­ной не­об­хо­ди­мос­ти это сде­лать. Ду­маю, так он пы­тал­ся скрыть свою трус­ли­вость.

Весь день и ве­чер про­ве­ли в се­ле Че­рев­ки, в со­тый раз рас­спра­ши­вая мест­ных о пе­ре­пра­ве. И вот на­ко­нец мы к ней по­до­шли. Нем­цы в се­ле не от­ли­чи­ли нас от мест­ных жи­те­лей. Днём на пе­ре­пра­ве нет ни­ка­ко­го дви­же­ния. Ждём, что бу­дет ве­че­ром.

Бли­же к ве­че­ру из згу­ров­ско­го са­хар­но­го за­во­да про­шли че­рез пе­ре­пра­ву не боль­ше де­ся­ти че­ло­век.

Хо­зя­ин, у ко­то­ро­го мы оста­но­ви­лись пе­ре­но­че­вать, зо­вут его Иван, рас­ска­зал, как его со­сед, ста­рик, вче­ра вы­дал нем­цам двух окру­жен­цев. Они за­бре­ли к не­му и по­про­си­ли еды. Ста­рик на­крыл им обед, а сам по­шёл в ко­мен­да­ту­ру и ска­зал, что у не­го в до­ме два сол­да­та Крас­ной Ар­мии. Нем­цы не­мед­лен­но яви­лись и схва­ти­ли их. Мы с Мо­ро­зо­вым при­ме­ти­ли ха­ту это­го ста­ри­ка на бу­ду­щее: раз­бе­рём­ся пос­ле по­бе­ды.

Про­сну­лись ра­но ут­ром и че­рез ок­но не спус­ка­ем глаз с пе­ре­пра­вы. На ули­це ещё с ве­че­ра на­чал мо­ро­сить до­ждь, идёт не пе­ре­ста­вая, и до­ро­гу раз­вез­ло.

До­ждав­шись по­ка про­шли хо­тя бы три че­ло­ве­ка че­рез пе­ре­пра­ву, дви­ну­ли и мы. Сна­ча­ла по­шёл Мо­ро­зов, а за ним, во­ору­жив­шись ви­ла­ми, и я.

Нем­цы пря­чут­ся от дождя в бли­жай­ших ха­тах и от­ту­да сле­дят за про­хо­дя­щи­ми че­рез пе­ре­пра­ву. Нас при­ня­ли за мест­ных жи­те­лей и не за­дер­жа­ли. В кус­тах у до­ро­ги уви­дел труп сол­да­ти­ка, о ко­то­ром рас­ска­зы­ва­ли кресть­я­не. Что­бы за­пу­гать на­се­ле­ние, нем­цы не по­зво­ля­ли его по­хо­ро­нить. Они сня­ли с не­го всё, кро­ме окро­вав­лен­ной гим­нас­тёр­ки и ниж­ней ру­ба­хи. Ви­ди­мо, его та­щи­ли за но­ги: ру­ки за­бро­ше­ны за го­ло­ву, а гим­нас­тёр­ка и ру­ба­ха под ней за­дра­лись, ого­лив уби­то­го. Мел­кие кап­ли дождя со­би­ра­лись на его жи­во­те и но­гах в круп­ные сле­зин­ки и, омы­вая бе­лое маль­чи­шес­кое те­ло, ска­ты­ва­лись в по­жух­лую тра­ву.

Мы дол­го шли. До­ждь всё уси­ли­вал­ся, и вот уже к не­му стал до­бав­лять­ся снег. Че­рез час снег прос­то по­ва­лил. На­си­лу до­шли до ху­то­ра Ле­ни­на, что на­хо­дил­ся в де­ся­ти ки­ло­мет­рах от пе­ре­пра­вы. Даль­ше дви­гать­ся уже не бы­ло сил: про­мок­ли до ни­точ­ки и до пре­де­ла за­мёр­з­ли. По­про­си­лись обо­греть­ся у од­ной доброй ста­руш­ки да так и оста­лись у неё пе­ре­но­че­вать.

На­ут­ро по­го­да ещё ху­же. Пря­мо бу­ран. Снег по­крыл всю зем­лю. Уж очень не­ожи­дан­но для нас при­шла зи­ма. Са­по­ги у нас раз­но­си­лись окон­ча­тель­но. Ре­ши­ли кое-как их по­чи­нить и за­од­но пе­ре­ждать не­по­го­ду. Ста­руш­ка об­ра­до­ва­лась на­ше­му обе­ща­нию по­чи­нить ей ва­лен­ки. По­ка днём чи­ни­ли обувь, за­хо­ди­ли в ха­ту со­сед­ки и, уви­дев «са­пож­ни­ков», ста­ли де­лать нам за­ка­зы. За эту ра­бо­ту по­обе­ща­ли дать нам на до­ро­гу кой-ка­кой еды. Мы ре­ши­ли вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем: до­ждать­ся луч­шей по­го­ды, за­пас­тись про­дук­та­ми и за­од­но по слу­хам раз­ве­дать об­ста­нов­ку в близ­ле­жа­щих сёлах, че­рез ко­то­рые при­дёт­ся ид­ти.

Од­на­ко к ве­че­ру вто­ро­го дня к нам за­явил­ся ста­рос­та и по­тре­бо­вал, что­бы мы не­мед­лен­но уби­ра­лись, ибо нем­цы, по его сло­вам, стро­го сле­дят, что­бы та­кие, как мы, не­из­вест­ные лич­нос­ти на ху­то­ре не по­яв­ля­лись. Вос­поль­зо­вав­шись тем, что жи­те­ли ху­то­ра до­бро­же­ла­тель­ны к нам и нуж­да­ют­ся в са­пож­ни­ках, ре­ши­ли на про­ща­ние вос­ста­но­вить всех сво­их за­каз­чи­ков про­тив ста­ро­с­ты. Ре­зуль­тат по­лу­чил­ся блес­тя­щий. Узнав, что ста­рос­та нас про­го­ня­ет, на­ши за­каз­чи­цы об­ру­ши­лись на не­го с та­кой бранью… Прос­то ста­ли ру­гать его на чём свет сто­ит. На­зы­ва­ли его боль­шим шкур­ни­ком и под­ле­цом. Не­да­ром, кри­ча­ли, его в про­ш­лом ис­клю­ча­ли из пар­тии, а он пла­кал и ка­ял­ся, го­во­рил, что без пар­тии жить не смо­жет. Ему по­ве­ри­ли, так он те­перь под­ла­жи­ва­ет­ся под нем­цев, а би­лет свой пар­тий­ный на их гла­зах сжёг и ещё топ­тал его пе­пел, и ещё тут же по­клял­ся слу­жить Гит­ле­ру-осво­бо­ди­те­лю ве­рой и прав­дой. Ста­рос­та бе­жал от них спо­ты­ка­ясь.

Пос­ле та­кой ду­хо­подъ­ём­ной сце­ны мы с за­па­са­ми съест­но­го, об­сох­шие и от­дох­нув­шие, по­про­ща­лись с на­ши­ми за­щит­ни­ца­ми и по­шли прочь с ху­то­ра Ле­ни­на.

Не­по­го­да утих­ла. Путь дер­жим на При­лу­ки. По до­ро­ге рас­спро­сив встре­ча­ю­щих­ся се­лян о пе­ре­дви­же­нии не­мец­ких вой­ск, сде­ла­ли вы­вод, что нем­цы дви­жут­ся од­ним пу­тём на Смо­лен­ск, дру­гим — на Дон­басс. Мы же долж­ны дер­жать путь в се­ре­ди­не этих на­прав­ле­ний, в вил­ке. Так у нас боль­ше шан­сов из­бе­жать столк­но­ве­ния с ни­ми.

При­бли­жа­ясь к При­лу­кам, узна­ём от мест­ных, что нем­цев здесь не­мно­го. По вос­кре­сень­ям кресть­я­не при­ез­жа­ют в го­род тор­го­вать про­дук­та­ми. Нем­цы при вхо­де и вы­хо­де из го­ро­да, как пра­ви­ло, не за­дер­жи­ва­ют.

Не до­хо­дя до го­ро­да ки­ло­мет­ров пять за­но­че­ва­ли с рас­чётом ут­ром в вос­кре­сенье ча­сов в де­сять-один­над­цать, за­ме­шав­шись сре­ди кресть­ян, по­пасть в При­лу­ки.

В вос­кре­сенье с ут­ра кресть­я­не сплош­ным по­то­ком идут в го­род на ба­зар, и мы с ни­ми бла­го­по­луч­но во­шли в При­лу­ки. Даль­ше ду­ма­ем дви­нуть на Ром­ны. Кресть­я­не, под­ска­зы­вав­шие нам на­прав­ле­ние, не­мно­го нас сби­ли с пря­мо­го, ко­рот­ко­го пу­ти, и мы по­шли об­ход­ным. Но да­же оста­лись этим до­воль­ны: об­ход­ной путь глу­хи­ми сёла­ми, ко­неч­но, был бо­лее без­опас­ный.
В При­лу­ках на ба­за­ре тор­гов­ля идёт ис­клю­чи­тель­но ме­но­вая, за день­ги ни­кто не по­ку­па­ет и не про­да­ёт. Ви­де­ли на ба­за­ре нем­цев, рас­ха­жи­ва­ю­щих с по­вяз­ка­ми на ру­ка­вах. По­вяз­ки, как фа­шист­ский флаг, крас­ные, со свас­ти­кой в бе­лом круж­ке. Ви­де­ли и жи­те­лей го­ро­да то­же с по­вяз­ка­ми на ру­ка­вах, толь­ко из бе­ло­го по­лот­на. Мы сна­ча­ла их при­ня­ли за ка­кую-то мест­ную охра­ну или за пред­ста­ви­те­лей ещё ка­кой-то, ор­га­ни­зо­ван­ной нем­ца­ми, служ­бы. Но по­том узна­ли, что так нем­цы от­ме­ча­ют ев­рей­ское на­се­ле­ние, ко­то­рое за­став­ля­ют уби­рать ули­цы и вы­пол­нять дру­гие чер­ные ра­бо­ты. Так ок­ку­пан­ты от­ли­ча­ют ев­ре­ев от укра­ин­цев, ко­то­рых к по­доб­ным ра­бо­там не при­вле­ка­ют.

По до­ро­ге в Ива­ниц­кий рай­он по­про­си­лись на под­во­ду к кресть­я­ни­ну, ехав­ше­му в ту же сто­ро­ну. Он охот­но по­зво­лил нам за­прыг­нуть в его те­ле­гу, и мы ки­ло­мет­ров во­сем­над­цать до се­ла Го­род­ня Ива­ниц­ко­го рай­о­на Чер­ни­гов­ской об­лас­ти еха­ли на под­во­де. Всю до­ро­гу шёл до­ждь, и мы из­ряд­но вы­мок­ли. Кресть­я­нин всё ин­те­ре­со­вал­ся, как мы пи­та­ем­ся в до­ро­ге. Узнав, что мы за­ра­ба­ты­ва­ем се­бе на хлеб са­пож­ным ре­мес­лом, стал нас уго­ва­ри­вать по­жить у не­го па­ру дней, по­чи­нить обувь, за что он го­тов снаб­дить нас на до­ро­гу про­дук­та­ми.

По­со­ве­то­ва­лись мы с Мо­ро­зо­вым и ре­ши­ли при­нять его пред­ло­же­ние. За это вре­мя, гля­дишь, до­ро­га чуть под­сох­нет, а то грязь не­про­лаз­ная. По та­кой по­го­де нам са­пог не хва­тит на весь наш даль­ний путь. К то­му же ме­ня ста­ли здо­ро­во бес­по­ко­ить силь­но опу­ха­ю­щие но­ги.

Наш воз­чик, За­хар Иль­ич, при­нял нас очень ра­душ­но. Жи­вёт он куль­тур­но. На­стро­ен по-со­вет­ски. В кол­хо­зе он ра­бо­тал вет­са­ни­та­ром. Те­перь со­хра­ня­ет пле­мен­но­го бы­ка кол­хоз­но­го, бо­ит­ся, как бы его не на­шли нем­цы да не ото­бра­ли.

На дру­гой день сра­зу при­ня­лись чи­нить обувь. В обед при­шла со­сед­ка и рас­ска­за­ла, что ночью че­рез се­ло про­ехал кон­ный пар­ти­зан­ский от­ряд чис­лен­ностью до пя­ти­де­ся­ти че­ло­век. По­том ещё до­ба­ви­ла, что бы­ли тут в се­ле ещё по­доб­ные нам два са­пож­ни­ка, ко­то­рые впо­следст­вии ока­за­лись пар­ти­за­на­ми. А си­де­ли они в се­ле с целью раз­вед­ки об­ста­нов­ки. Всех, кто из мест­ных с ра­достью встре­чал нем­цев, они взя­ли на учёт и обе­ща­ли рас­пра­вить­ся с ни­ми. Вый­дя в се­ни, она про­шеп­та­ла хо­зя­и­ну: «Эти, гля­ди, та­кие же два са­пож­ни­ка, как и те, что уже бы­ли. Бой­ся их, За­хар Иль­ич, они со­жгут всё се­ло. Пой­ди-ка ты, ми­лый, луч­ше в ко­мен­да­ту­ру и чест­но их нем­цам вы­дай».

За­хар Иль­ич всё нам рас­ска­зал и за­ве­рил, что у не­го мы в пол­ной без­опас­нос­ти. Ве­че­ром дал мне спир­ту рас­те­реть боль­ные но­ги, а хо­зяй­ка со­гре­ла во­ды, что­бы но­ги по­па­рить. Я тер­пе­ли­во про­де­лал все про­це­ду­ры, и на­ут­ро у ме­ня опу­холь с ног спа­ла, как и не бы­ло её. Те­перь я мог без му­че­ний на­деть са­по­ги. И по­го­да на­ла­ди­лась, ста­ло про­сы­хать.

За три дня пре­бы­ва­ния у За­ха­ра Иль­и­ча мы по­чи­ни­ли шесть пар обу­ви. Хо­зя­ин нас за это снаб­дил ма­хор­кой, про­дук­та­ми на до­ро­гу, и мы от­пра­ви­лись в на­прав­ле­нии го­ро­да Су­мы.

От встреч­ных нам всё вре­мя при­хо­дит­ся скры­вать, от­ку­да мы и ку­да на­прав­ля­ем­ся. По­ка шли до При­лук, го­во­ри­ли, что мы жи­те­ли При­лук. А пос­ле При­лук мы уже ста­ли жи­те­ля­ми го­ро­да Су­мы. От Сум — Ста­ро­го Оско­ла и так да­лее.

Гла­ва XVI

Юрий Ки­рил­ло­вич всё кор­пел над сце­на­ри­ем. И чем боль­ше он ко­вы­рял­ся в нём, тем боль­ше ему не нра­вил­ся ре­зуль­тат. Всё ка­за­лось ка­ким-то рых­лым, диа­ло­ги ду­бо­вы­ми, не­ор­га­нич­ны­ми, ре­мар­ки не­умест­ны­ми и да­же не­ле­пы­ми, дейст­вия пер­со­на­жей под­час ало­гич­ны­ми — ко­ро­че, всё раз­ва­ли­ва­лось, рас­сы­па­лось, и он ни­как не мог най­ти ту единст­вен­ную креп­кую ни­точ­ку, на ко­то­рую все эти бу­син­ки, то бишь сце­ны, мож­но бы­ло бы на­ни­зать.

Он в от­ча­я­нии вска­ки­вал из-за сто­ла, чуть не хва­тив го­ря­чей «мыш­кой» по мо­ни­то­ру ком­пью­те­ра, и ме­тал­ся по ка­би­не­ту, твер­дя вслух толь­ко два сло­ва:
— Без­дарь и гра­фо­ман! Гра­фо­ман и без­дарь! Без­дарь, без­дарь, без­дарь! Гра­фо­ман, гра­фо­ман, гра­фо­ман!

По­том он, буд­то вспом­нив за­вет­ную при­дум­ку или во­об­ще на­ко­нец осе­нён­ный единст­вен­но вер­ным ре­ше­ни­ем, хва­тал мо­биль­ник и зво­нил Ду­бов­ско­му:
— Алё! Сер­гей, вы­ру­чай! Ни­че­го у ме­ня не кле­ит­ся.
— Не кле­ит­ся? Или не шьёт­ся? Или не вя­жет­ся? — в от­вет сме­я­лась труб­ка.
— По­слу­шай, Сер­гей, мне не до шу­ток. Ну не мо­гу я от­ка­зать­ся от этой идеи. И объ­яс­нить те­бе тол­ком не мо­гу, по­че­му она ме­ня так дер­жит. Тут уже и ро­ди­те­ли мои ушед­шие мне ста­ли час­то снить­ся…
— Это к дождю.
— Пе­ре­стань, Сер­гей, не ёр­ни­чай! Отец у ме­ня на­чал вой­ну двад­цать вто­ро­го июня со­рок пер­во­го. Вот снит­ся он мне, мол­чит и смот­рит пря­мо в ду­шу — и ждёт от­ве­та. Я не со­шёл с ума, но чувст­вую, что оба вое­вав­шие мои де­да ждут, все мои пред­ки ждут. Для ме­ня от­ка­зать­ся — зна­чит пре­дать. Не мо­гу я уй­ти, от­ка­зать­ся, за­быть.

— Вот и вспо­ми­най, вспо­ми­най эти са­мые вос­по­ми­на­ния, прос­ти за тав­то­ло­гию, что по­те­рял, — уже без вся­ко­го сме­ха ска­зал Сер­гей. — Ты, Юрий Ки­рил­ло­вич, ме­ня пой­ми. Я ведь то­же не пи­са­тель. Ну, сце­на­рии де­лал, ну, не­пло­хо, вро­де, по­лу­ча­лось. Но не мо­гу же я в дан­ном слу­чае без вся­кой ли­те­ра­тур­ной ос­но­вы. Что ж мне, из паль­ца всё вы­са­сы­вать. Ни­че­го у нас так не вый­дет. Вот ты да­вай на­бро­сай хо­тя бы «ры­бу», или «кол­ба­су», как у нас пер­вую сбор­ку от­сня­то­го ма­те­ри­а­ла на­зы­ва­ют, а там, мо­жет, и я при­го­жусь. Ты, глав­ное, не му­чай­ся там над сти­лем и дру­ги­ми ли­те­ра­тур­ны­ми изыс­ка­ми. Ты пи­ши как ба­наль­ный гра­фо­ман. Глав­ное — со­бы­тия вспом­нить, тех лю­дей в свой ду­шев­ный би­нокль уви­деть, хоть в пе­ре­вёр­ну­тый, как у Си­мо­но­ва. Ты не кик­суй, пи­ши как пи­шет­ся. Вон у нас щас сколь­ко гра­фо­ма­нов раз­ве­лось, и ни­кто не стес­ня­ет­ся. Они ведь как рас­суж­да­ют: мы лю­ди про­с­тые — нам абы гро­ши. Щас нет ни Тол­с­тых, ни Тур­ге­не­вых. На­ше вре­мя — вре­мя ма­ри­ни­ных и дон­цо­вых. Я вот не­дав­но за­шёл за ка­ким-то чёр­том на поч­ту, уж не пом­ню, ка­жет­ся, пись­мо за­каз­ное от­пра­вить, а там на вит­ри­не — кни­жен­ции Дарьи Дон­цо­вой. Зна­ешь та­кую со­чи­ни­тель­ни­цу?
— Вро­де слы­шал, — хо­лод­но от­ве­тил Юрий Ки­рил­ло­вич. — Но не чи­тал.
— А чи­тать и не на­до. Я вот те­бе толь­ко на­зва­ние этих опу­сов ска­жу, те­бе и так всё ста­нет яс­но. Щас… спе­ци­аль­но смарт­фо­ном сфот­кал, щас най­ду. Ага, вот, слы­шишь? Алё! Юрий Ки­рил­ло­вич, ты где? Алё!
— Здесь я, здесь, слу­шаю, — рав­но­душ­но ото­звал­ся Юрий Ки­рил­ло­вич.

— Ага! За­чи­ты­ваю! «Страст­ная ночь в зоо­пар­ке»! Как? Ну за­чем чи­тать? И так яс­но, что про зоо­фи­лию. Мы же с то­бой не из­вра­щен­цы, что­бы та­кое чи­тать, вда­вать­ся в под­роб­нос­ти. Да и не­лов­ко как-то. А она вот не стес­ня­ет­ся — ка­та­ет. А вот дру­гая бе­ли­бер­да в пе­ре­плёте: «Шек­с­пир ку­рит в сто­рон­ке». Я ду­маю, тут уже её под­роб­ная са­мо­оцен­ка собст­вен­но­го бу­ма­го­ма­ра­ния. И ни­че­го, ночью её кош­ма­ры не му­ча­ют, у неё в это вре­мя со­весть то­же от­ды­ха­ет. Так что да­вай не стес­няй­ся и не сда­вай­ся — ра­бо­тай.

Юрий Ки­рил­ло­вич об­ре­чён­но вы­дох­нул и спро­сил:
— Ну, а ког­да я всё-та­ки на­бро­саю с Божь­ей по­мощью эту са­мую, как ты го­во­ришь, «ры­бу», ты под­клю­чишь­ся?
— Ну что с то­бой де­лать? — сжа­лил­ся Ду­бов­ской. — Тог­да под­клю­чусь.
— Обе­ща­ешь?
— Юра, да­вай без пи­о­нер­ских клятв! Как там у Рай­ки­на в его от­лич­ной ми­ни­а­тю­ре бы­ло: ты ме­ня ува­жа­ешь, я те­бя ува­жаю — мы с то­бой ува­жа­е­мые лю­ди. Всё, по­ка! У ме­ня вон ма­лой хны­чет: за­дач­ка у не­го не вы­хо­дит. Да­вай тво­ри!

И Про­се­кин тво­рил. Тво­рил, не­смот­ря ни на что. При всём его не­дю­жин­ном твор­чес­ком опы­те тер­зал­ся ему до­се­ле не­ве­до­мы­ми му­ка­ми, стра­дал, па­дал на кро­вать без сил, под­ни­мал­ся и вновь шёл на­про­лом. И так в кон­це кон­цов его за­хва­ти­ла эта но­вая для не­го ра­бо­та, буд­то на­важ­де­ние, буд­то бо­лезнь ка­кая, ког­да про еду и про сон за­бы­ва­ешь, чаю глот­нул и опять в бой — так вце­пи­лась в не­го эта но­вая страсть, или он в неё, уж и не важ­но, — так они сце­пи­лись, что у не­го да­же на­прочь вы­ле­те­ло из го­ло­вы, ког­да долж­ны воз­вра­щать­ся из Гре­ции же­на с до­черью, ког­да их встре­чать.

Не­ожи­дан­но вспом­нил, как толь­ко по­про­бо­вал пред­ста­вить и опи­сать сце­ну бом­бёж­ки мо­лод­ца­ми люф­т­ваф­фе ко­лон­ны со­вет­ских бе­жен­цев. Вот пря­мо, как толь­ко пред­ста­вил гроз­но при­бли­жа­ю­щи­е­ся крес­то­нос­ные крылья, так и осе­ни­ло: мои де­воч­ки из Ев­ро­пы ле­тят. Тут же в па­ни­ке бро­сил­ся на кух­ню к го­род­ско­му те­ле­фо­ну, воз­ле ко­то­ро­го всег­да ле­жал гросс­бух — боль­шой тол­с­тый еже­днев­ник. Всё пра­виль­но! Там собст­вен­ной ру­кой на по­след­нюю сре­ду ме­ся­ца он на­чер­тал: Ле­на с Да­шу­лей при­ле­та­ют чар­те­ром 2255 ком­па­нии «Рос­сия», Вну­ко­во, 9.40 ут­ра.

Толь­ко он удос­то­ве­рил­ся в этом на­по­ми­на­нии, в ка­би­не­те за­пел мо­биль­ник. По­бе­жал в ка­би­нет, схва­тил его, чуть не вы­ро­нив.
— Алё!
— Алё, Юрий Ки­рил­ло­вич?
— Да, я. Кто это?
— При­вет! Я на­шла твою ру­ко­пись.
— Ка­кую ру­ко­пись? Кто это?
— Ни­сколь­ко не удив­ля­юсь, что ты дочь свою от пер­во­го бра­ка не узна­ёшь. В те ве­сёлые го­ды бур­но­го на­ча­ла тво­ей карь­е­ры у те­бя это был все­го лишь эс­киз. На­бро­сок, так ска­зать.
— Алё­на, ты?! Ми­лая де­воч­ка моя, прос­ти! Я тут так за­плю­хал­ся…
— Ну, я те­бе не со­би­ра­юсь ме­шать плю­хать­ся. Я прос­то ру­ко­пись твою на­шла и уже те­бе её пе­ре­даю.
— Алёнуш­ка, ка­кую ру­ко­пись?
— Ну ты слёз­но про­сил, го­во­рил, что по­за­рез нуж­на. Я её на­шла у ма­мы в шка­фу. Толь­ко я тут её чуть-чуть по­смот­ре­ла: тут про вой­ну, ка­жет­ся, от ру­ки, та­ким мел­ким-мел­ким убо­ри­с­тым по­чер­ком, и во­все не тво­им…
— Это же вос­по­ми­на­ния! — вскри­чал Юрий Ки­рил­ло­вич. — Это же то, что нуж­но!
— Не кри­чи! — в свою оче­редь крик­ну­ла Алё­на. — Что ты так кри­чишь? Я оглох­ла. Я же го­во­рю те­бе, что на­шла и уже пе­ре­даю те­бе эти твои вос­по­ми­на­ния.
— Да-да, Алё­синь­ка! — Юрий Ки­рил­ло­вич го­тов был рас­це­ло­вать труб­ку. На ра­дос­тях он вдруг вспом­нил, как на­зы­вал свою дочь в то да­лёкое счаст­ли­вое ки­ев­ское вре­мя, ког­да она куд­ря­вым ан­ге­лоч­ком лю­би­ла пры­гать по ут­рам у не­го на жи­во­те. — Слу­шаю, ми­лая моя Алё­синь­ка-ха­лё­синь­ка!
— Что за ду­рац­кое сю­сю­канье?! — воз­му­ти­лась дочь.
— Это я вспом­нил те­бя ма­лень­кую, — про­дол­жал ли­ко­вать Юрий Ки­рил­ло­вич. — Так мы с ма­мой те­бя на­зы­ва­ли в те го­ды…
— Пре­крас­но, — су­хо пе­ре­би­ла Алё­на. — Вспом­нил, а те­перь за­будь: да­ле­ко те го­ды от­ка­ти­лись — не вер­нёшь. И к де­лу это от­но­ше­ния не име­ет. Луч­ше вот что за­пом­ни. Я зав­тра по­ез­дом пе­ре­даю те­бе эти вос­по­ми­на­ния с од­ним сво­им бойф­рен­дом.

Юрий Ки­рил­ло­вич по­пы­тал­ся на­брать ро­ди­тель­ской стро­гос­ти в го­ло­се:
— Что зна­чит «с од­ним»? У те­бя их сколь­ко?
— Ка­кое это име­ет зна­че­ние?
— Что зна­чит «ка­кое»?! — воз­му­тил­ся Юрий Ки­рил­ло­вич, сам чувст­вуя, что за­ни­ма­ет­ся изо­бра­жа­лов­кой, вол­ну­ет-то его на са­мом де­ле со­всем дру­гое. — Что зна­чит ка­кое? Я те­бе отец или кто?

— Успо­кой­тесь, па­пень­ка! — ду­раш­ли­во, по-ку­коль­но­му про­пи­ща­ла Алё­на. — Мы уже дав­но жи­вём да­же не как да­лёкие родст­вен­ни­ки, а как ре­зи­ден­ты со­сед­них го­су­дарств. Ны­не, впро­чем, да­же вою­ю­щих. Но сей­час не об этом. Ты, если всё-та­ки хо­чешь по­лу­чить эти са­мые вос­по­ми­на­ния, слу­шай и за­по­ми­най. Пар­ня это­го зо­вут Па­ша Шу­га­ев. Мать у не­го жи­вёт в Ека­те­рин­бур­ге — он к ней ле­тит. Ле­теть, как ты по­ни­ма­ешь, ему те­перь мож­но толь­ко из Моск­вы: от нас рей­сов нет. По­это­му до Моск­вы он едет по­ез­дом. За­пи­сы­вай: фир­мен­ный по­езд «Укра­и­на», шес­той но­мер, ва­гон то­же шес­той, при­бы­тие в де­сять ут­ра по Моск­ве. Па­ша Шу­га­ев. Толь­ко, ра­ди бо­га, не го­во­ри с ним о по­ли­ти­ке, если хо­чешь по­лу­чить от не­го ру­ко­пись. Он ра­бо­та­ет в Вер­хов­ной Ра­де, по­это­му, сам по­ни­ма­ешь, укра­ин­ский пат­ри­от.

— Всё по­нял, Алёнуш­ка, спа… — ед­ва успел вос­клик­нуть вко­нец раз­вол­но­вав­ший­ся Про­се­кин, как смарт­фон в его ру­ке рав­но­душ­но за­гу­дел пре­ры­ви­с­ты­ми гу­доч­ка­ми.

Преж­де чем со­об­ра­зить, в ка­кую за­ва­ру­ху по­па­да­ет, Юрий Ки­рил­ло­вич ме­тал­ся по всей квар­ти­ре, на ра­дос­тях по­хло­пы­вая се­бя по бёд­рам ла­до­ня­ми и по-ду­рац­ки рас­пе­вая:
— Тес­нят мне грудь вос­по­ми­на-а-ния-а-а!..

И вдруг на­ко­нец со­об­ра­зил, что при­бы­ва­ют «вос­по­ми­на­ния» с раз­ни­цей все­го лишь в двад­цать ми­нут с са­мо­лётом из Гре­ции. Это «от­кры­тие» при­ве­ло его в ра­бо­чее со­сто­я­ние, и он сел за ком­пью­тер, на­сту­чал и от­пра­вил по мей­лу со­об­ще­ние же­не. Ми­нут че­рез де­сять сно­ва тре­бо­ва­тель­но за­пи­ли­кал его смарт­фон.

— Что зна­чит «не смо­гу встре­тить»? — без при­вет­ст­вен­но­го вступ­ле­ния об­ру­ши­лась на не­го Ле­на. — У нас же ку­ча ве­щей. Од­ни шу­бы сколь­ко ме­с­та за­ни­ма­ют. Я умуд­ри­лась вы­тор­го­вать их три шту­ки. Вла­де­лец ма­га­зи­на Алек­си­ос Гу­на­рас ока­зал­ся по­тря­са­ю­щим пар­нем. Я его да­же в Моск­ву при­гла­си­ла: по му­зе­ям его по­во­жу. Он мне та­кую сде­лал скид­ку, что я смог­ла взять шу­бу Да­шень­ке, се­бе и ещё ма­ме. За пол­це­ны фак­ти­чес­ки…

— Ле­на, по­слу­шай, — пе­ре­бил Про­се­кин, — я не смо­гу при­ехать за ва­ми в аэро­порт: у ме­ня та­кой важ­нос­ти де­ло­вая встре­ча, что я ни­как не мо­гу её от­ме­нить. Возь­мёте так­си. Я те­бе вы­шлю те­ле­фон очень хо­ро­шей служ­бы. Его мож­но за­ка­зать пря­мо из са­ло­на са­мо­лёта, как при­зем­ли­тесь. Да­же ждать не при­дёт­ся.

— Ка­кое так­си?! — за­го­ло­си­ла в труб­ку Ле­на. — Я же те­бе го­во­рю, ку­ча ве­щей: три шу­бы, фут­бол­ки те­бе, ку­ча су­ве­ни­ров де­воч­кам по ра­бо­те. Ты что ду­мал, мы на­зад од­ни сы­рые ку­паль­ни­ки по­ве­зём из Ев­ро­пы-то?!
— Ле­на, по­до­жди, — внят­но и мед­лен­но про­го­во­рил Про­се­кин. Он уже чувст­во­вал, что на­чи­на­ет са­та­неть. — На кар­ту по­став­лен смысл мо­ей жиз­ни…
— Как?! — пе­ре­би­ла же­на. — Раз­ве не мы — смысл тво­ей жиз­ни?
— Ко­неч­но, вы, — из по­след­них сил, что­бы не со­рвать­ся, дер­жал­ся Юрий Ки­рил­ло­вич. — Но… Ну… Ну, пой­ми, мо­жет быть, толь­ко на се­год­ня, а мо­жет быть… Чёрт возь­ми! Се­год­ня этот смысл для ме­ня смыс­лее всех смыс­лов!
— Что за чушь ты не­сёшь?! — уже виз­жа­ла труб­ка. — Ты со­шёл с ума! Ты ду­ма­ешь, я прос­ти­ла те­бе твою пе­вич­ку Мар­га­ри­ту Ле­ка­со­ву? Ага, как же! Ты, Юра­сик, вид­но, со­всем стал ду­ра­сик…

По­слы­ша­лись всх­ли­пы­ва­ния.
— Да­ша ря­дом? — не­ожи­дан­но спо­кой­но спро­сил Про­се­кин, и это не­сколь­ко обес­ку­ра­жи­ло Ле­ну и за­ста­ви­ло пре­рвать свои воп­ли. — Дай ей труб­ку, по­жа­луй­ста.
— Да, па­па, — по­слы­шал­ся го­лос до­че­ри. — Не вол­нуй­ся, я всё по­ня­ла. Возь­мём так­си. У ме­ня да­же есть но­мер фир­мы, услу­га­ми ко­то­рой я всег­да поль­зу­юсь. Всё бу­дет нор­маль­но.

Они по­мол­ча­ли. Да­ша спро­си­ла:
— Пап, ты слы­шишь ме­ня?
— Да, дочь, — вздох­нул Юрий Ки­рил­ло­вич. — Спа­си­бо те­бе! Успо­кой ма­му.
— Ты сам успо­кой­ся, — от­ве­тил род­ной го­ло­сок. — Всё бу­дет хо­ро­шо. До встре­чи. Це­лую те­бя!

Про­хо­дя сёла­ми Сум­ской об­лас­ти, вся­ко­го на­смот­ре­лись. В сёлах пол­но де­зер­ти­ров, ко­то­рые рас­прост­ра­ня­ют ис­клю­чи­тель­но гнус­ную ан­ти­со­вет­скую, про­во­ка­ци­он­ную ин­фор­ма­цию. За­яв­ля­ют, что «нем­цы уже до­шли до Вол­ги, что взя­ли Моск­ву и всю Крас­ную Ар­мию уже поч­ти раз­би­ли. Остав­ши­е­ся час­ти РК­КА ушли за Вол­гу и рео­р­га­ни­зо­ва­лись в на­род­ную ми­ли­цию. Не­мец вой­ну по су­ти уже за­кон­чил и рас­по­ло­жил­ся на зим­ние квар­ти­ры. Ста­лин уле­тел сво­им са­мо­лётом в Аме­ри­ку, а Во­ро­ши­лов и Мо­ло­тов ещё по­ка у влас­ти, но ра­бо­та­ют под дик­тов­ку нем­цев. Вес­ной нач­нут вес­ти пе­ре­го­во­ры о ми­ре «.

Нем­цы при­ду­ма­ли вот ка­кую хит­рость. Порт­ре­ты то­ва­ри­щей Мо­ло­то­ва, Ка­ли­ни­на и Во­ро­ши­ло­ва не сни­ма­ют, а за­яв­ля­ют на­се­ле­нию, что эти ру­ко­во­ди­те­ли со­вет­ско­го пра­ви­тельст­ва «хо­ро­шие боль­ше­ви­ки». Это да­ёт по­вод на­се­ле­нию вы­во­ды де­лать про­ти­во­по­лож­ные. В лю­бой ха­те, ку­да ни зай­дём, го­во­рят: «Нас про­да­ли ру­ко­во­ди­те­ли, они нас пре­да­ли». Ког­да на­чи­на­ешь за­во­дить бе­се­ду, пы­та­ешь­ся по­глуб­же про­ник­нуть в суть во­про­са, вы­яс­нить, на чём ос­но­вы­ва­ют­ся их вы­во­ды, ста­но­вит­ся яс­но, что за­ду­ри­ла им го­ло­ву фа­шист­ская лжи­вая про­па­ган­да, что боль­шинст­во твер­дит эту чушь, не по­ни­мая и не со­зна­вая весь смысл этих слов — «про­да­ли», «пре­да­ли».

Но­че­вать не пус­ка­ют. В од­ном се­ле кол­хоз­ни­ца, у ко­то­рой по­про­си­ли что-ни­будь по­есть, рас­ска­за­ла, что в се­ле нем­цы ор­га­ни­зо­ва­ли охра­ну, во­ору­жи­ли её и не­ко­то­рых дру­гих сель­чан, и те­перь уже че­ло­век де­сять хо­дят по се­лу с ору­жи­ем. А как толь­ко уви­дят та­ких, как мы, — про­ве­ря­ют не­мец­кие про­пус­ка, аус­вай­сы, а тех, у ко­го их не ока­жет­ся, ве­дут пря­ми­ком в ко­мен­да­ту­ру. Рас­ска­за­ла, что в это ут­ро на рас­све­те груп­па окру­жен­цев вы­шла из ле­са и в пер­вых ха­тах по­про­си­ла хле­ба. Эту груп­пу за­ме­ти­ли охран­ни­ки из мест­ных и от­кры­ли стрель­бу. Од­но­го ра­ни­ли — лу­жа кро­ви до сих пор вон у ко­лод­ца. Ви­ди­мо, окру­жен­цы по­до­шли к кри­ни­це на­пить­ся во­ды и бы­ли по­ра­же­ны стрель­бой охра­ны.

На­ско­ро по­обе­дав у этой кол­хоз­ни­цы, по­спе­ши­ли уй­ти из се­ла, по­ка не по­па­лись в ру­ки охран­ни­ков. К счастью, ушли ни­кем не за­ме­чен­ные.

В сле­ду­ю­щем се­ле за­шли в ха­ту, вы­яс­ня­ем об­ста­нов­ку. Жен­щи­ны рас­ска­за­ли, что нем­цев в се­ле нет, нет и охран­ни­ков, то есть по­ли­ца­ев, как та­ких не­мец­ких при­хвост­ней эти жен­щи­ны на­зва­ли.

Сме­ло идём по се­лу даль­ше. На зда­нии быв­ше­го сель­со­ве­та, те­перь упра­вы, вы­ве­шен при­каз сум­ско­го ко­мен­дан­та, обя­зы­ва­ю­щий всех, кто име­ет ко­ров, сда­вать по двад­цать пять лит­ров мо­ло­ка в ме­сяц. За не­вы­пол­не­ние при­ка­за — рас­стрел.

Толь­ко свер­ну­ли в улоч­ку на­пра­во, толь­ко про­шли третью ха­ту, как вы­шед­ший на крыль­цо её хо­зя­ин лет трид­ца­ти пя­ти оклик­нул нас, по­до­звал к се­бе и на­сто­я­тель­но по­тре­бо­вал про­пус­ка. Сна­ча­ла не пой­мём ни­как, ка­кое он име­ет пра­во так тре­бо­вать и по­че­му его во­об­ще мы ин­те­ре­су­ем. Отве­чаю ему та­ким же гру­бым, как у не­го, то­ном. Он тут же по­спе­шил пред­ста­вить­ся на­чаль­ни­ком «ми­ли­ции» Сте­па­нов­ско­го рай­о­на и по­ка­зал нам ман­дат, от­пе­ча­тан­ный ти­по­граф­ским спо­со­бом, с пе­чатью и под­писью сум­ско­го ко­мен­дан­та, ко­то­рую мы толь­ко что ви­де­ли в вы­ве­шен­ном на зда­нии сель­со­ве­та-упра­вы при­ка­зе.

Ста­ло яс­но, что де­ло име­ем с не­мец­ким псом из чис­ла про­даж­ных шкур, ко­то­рый мо­жет быть опас­нее ко­го-ли­бо. Я сба­вил тон. По­ка­зы­ва­ем пас­пор­та и за­яв­ля­ем, что мы жи­те­ли го­ро­да Су­мы. Бы­ли на ра­бо­тах по рытью око­пов, а те­перь воз­вра­ща­ем­ся до­мой. На­де­ем­ся зав­тра быть в Су­мах. Он рас­смат­ри­ва­ет на­ши пас­пор­та и, вид­но, по­ни­ма­ет в них, как ба­ран в ап­те­ке. То, что мы жи­те­ли го­ро­да Су­мы, ни­где в пас­пор­тах не под­тверж­да­ет­ся.

На­чи­на­ем ему втол­ко­вы­вать но­вую вер­сию, что бы­ли со сво­и­ми до­ку­мен­та­ми у ко­мен­дан­та в Згу­ров­ке, про­си­ли про­пус­ка, и что ко­мен­дант, яко­бы, нам ска­зал: раз есть до­ку­мен­ты, то ни­ка­ких про­пус­ков не нуж­но. Про­пус­ка вы­да­ют­ся толь­ко быв­шим во­ен­но­с­лу­жа­щим, не име­ю­щим до­ку­мен­тов.

Все эти на­ши до­во­ды вко­нец сби­ли с тол­ку «на­чаль­ни­ка ми­ли­ции» и скло­ни­ли к ре­ше­нию от­пус­тить нас. Од­на­ко в на­зи­да­ние он всё же пов­то­рил, что вся­кий про­хо­дя­щий дол­жен иметь не­мец­кий про­пуск — аус­вайс, а в за­клю­че­ние за­явил: «Ну, идить, та ска­жить в Су­мах ко­мен­дан­то­ви, що вас на­пра­выв до ньох­го на­чаль­ник ми­ли­ции Стэ­па­новсь­кох­го рай­о­ну, и щоб вин вы­дав вам аус­вай­сы, тоб­то про­пус­ка».

Так бла­го­по­луч­но от­де­ла­лись мы от это­го не­мец­ко­го при­хвост­ня. По­шли даль­ше, но дом это­го «на­чаль­ни­ка ми­ли­ции» взя­ли на за­мет­ку: ре­ши­ли, как фа­шис­тов раз­гро­мим, при­дёт­ся к не­му за­гля­нуть «за про­пус­ком».

На­ли­чие в каж­дом се­ле ор­га­ни­зо­ван­ной нем­ца­ми охра­ны из мест­ных опять по­верг­ло Мо­ро­зо­ва в па­ни­ку. До сле­ду­ю­ще­го се­ла всю до­ро­гу шли и пе­ре­ру­ги­ва­лись. Прав­да, он уже не пред­ла­гал трус­ли­во остать­ся на ок­ку­пи­ро­ван­ной нем­ца­ми тер­ри­то­рии и устро­ить­ся на ра­бо­ту, а толь­ко хны­кал и уве­рял, что не се­год­ня так зав­тра всё рав­но по­па­дём в ла­пы к нем­цам.

Но на его, да и на моё, ко­неч­но, счастье в сёлах, ко­то­рые мы про­хо­ди­ли, охра­ны не бы­ло. Но­ги в по­ряд­ке, по­го­да хо­ро­шая, ид­ти лег­ко. Ре­ши­ли, что и в го­род Су­мы нуж­но по­пасть в вос­кре­сенье, ког­да бу­дет боль­шой по­ток мест­ных жи­те­лей и кресть­ян окрест­ных сёл.

Не до­хо­дя до Сум око­ло со­ро­ка ки­ло­мет­ров за­но­че­ва­ли в се­ле Ка­зачья Лок­ня. Но­че­вать пус­ти­ла жен­щи­на, с ко­то­рой ещё жи­ли дочь и не­вест­ка, но их в это вре­мя до­ма не бы­ло. До нас в эту ха­ту на ноч­лег устро­ил­ся здо­ро­вый па­рень, быв­ший во­ен­но­с­лу­жа­щий, де­зер­тир, на­до по­ни­мать. Идёт до­мой, в об­рат­ную по от­но­ше­нию к нам сто­ро­ну, то есть глуб­же в тыл к нем­цам. Ра­ду­ет­ся, что ско­ро бу­дет до­ма. Из ко­рот­кой бе­се­ды узна­ли, что участ­во­вал в бо­ях в Брян­ских ле­сах. И даль­ше го­во­рит без за­пин­ки: «Окру­жи­ли, раз­би­ли. Нас пре­да­ли. Моск­ва уже дав­но взя­та нем­ца­ми…» Ну и так да­лее и то­му по­доб­ное. Все эти про­во­ка­ци­он­ные ре­чи уже опро­ти­ве­ли до тош­но­ты. Мы и не ста­ли с ним дол­го раз­го­ва­ри­вать, об­ра­ти­лись к хо­зяй­ке с рас­спро­са­ми об об­ста­нов­ке.

Под ве­чер при­шла дочь хо­зяй­ки, мо­ло­дая де­вуш­ка, раз­ви­тая, куль­тур­ная. Собст­вен­но, о том, кто и как в этой ха­те хо­зяй­ни­ча­ет, мы сра­зу сде­ла­ли вы­вод, как в неё во­шли. Мож­но бы­ло су­дить по об­ста­нов­ке и чис­то­те. А по­ка не при­шла дочь, мы вос­поль­зо­ва­лись не­ко­то­рым вре­ме­нем, умы­лись, по­чис­ти­ли одеж­ду и са­по­ги от до­рож­ной гря­зи. Всё это не ускольз­ну­ло от пыт­ли­вых глаз хо­зяй­ки, и она, как толь­ко при­шла дочь, со­об­щи­ла ей обо всех, кто по­про­сил­ся на ноч­лег.

Дочь хо­зяй­ки пред­ста­ви­лась учи­тель­ни­цей. Вер­ну­лась она из со­сед­не­го се­ла. Не­мно­го от­дох­ну­ла и ста­ла ос­то­рож­но вес­ти бе­се­ду сна­ча­ла с пар­нем, а по­том и с на­ми. Вы­слу­шав под­роб­ный рас­сказ пер­во­го о том, что он идёт до­мой, что «его пре­да­ло ко­ман­до­ва­ние РК­КА, что Моск­ва дав­но взя­та нем­ца­ми» и то­му по­доб­ную ложь, она не вы­ра­зи­ла ни ма­лей­ше­го ему со­чувст­вия.

От нас она узна­ла, что мы жи­те­ли го­ро­да Су­мы, что бы­ли на око­пах и те­перь воз­вра­ща­ем­ся до­мой. Вы­слу­ша­ла и вы­ска­за­ла по­до­зре­ние: «Что-то вы не по­хо­жи на та­ких». А за­тем ря­дом во­про­сов по­ста­ви­ла нас в не­лов­кое по­ло­же­ние, и нам ста­ло яс­но, что она фак­ти­чес­ки нас раз­об­ла­чи­ла.

Вос­поль­зо­вав­шись мо­мен­том, ког­да тре­тий по­сто­я­лец вы­шел из ха­ты, мы, ви­дя в ли­це мо­ло­дой де­вуш­ки че­ло­ве­ка, близ­ко­го нам по ду­ху, при­зна­лись, что во­все не те, за ко­го пы­та­лись толь­ко что се­бя вы­дать. Мы ко­ман­ди­ры РК­КА и идём к ли­нии фрон­та с целью про­бить­ся к сво­им. «Вот это по­хо­же!» — за­яви­ла удов­летво­рён­но учи­тель­ни­ца.

Ког­да со­всем стем­не­ло, за­ве­си­ли ок­на, за­жгли лам­пу и на­кры­ли щед­рый ужин. Предо­ста­ви­ли нам мес­то на кро­ва­ти, взя­ли са­по­ги и пор­тян­ки на печ­ку для про­суш­ки, а что­бы мы луч­ше ори­ен­ти­ро­ва­лись в до­ро­ге, учи­тель­ни­ца на­шла нам гео­гра­фи­чес­кую кар­ту. И са­мое глав­ное — об­на­дёжи­ла нас, что до ли­нии фрон­та мы ско­ро дой­дём: не бо­лее чем че­рез две-три не­де­ли.

От­но­ше­ние к треть­е­му по­сто­яль­цу бы­ло ме­нее ра­душ­ным. Ему бы­ло пред­ло­же­но схо­дить са­мо­му за со­ло­мой и по­сте­лить се­бе на по­лу. На ужин, в от­ли­чие от нас, ему вы­да­ли толь­ко та­рел­ку бор­ща, и то без хле­ба. Нас-то на­кор­ми­ли как раз в то вре­мя, по­ка он хо­дил ку­да-то да­ле­че от се­ла за со­ло­мой. Уж очень да­ле­ко его ку­да-то по­сла­ли.

Из скром­нос­ти мы с Мо­ро­зо­вым от кро­ва­ти и чис­той по­сте­ли от­ка­за­лись. На са­мом-то де­ле мы пре­крас­но по­ни­ма­ли, что с не­смет­ным ко­ли­чест­вом в на­шей одеж­де па­ра­зи­тов не име­ем пра­ва вос­поль­зо­вать­ся та­кой рос­кошью. Но не мог­ли же мы учи­тель­ни­це и её ма­те­ри объ­яс­нить, что имен­но по этой при­чи­не же­ла­ем спать на со­ло­ме на по­лу, как и тре­тий по­сто­я­лец. Оце­нив та­кое на­ше от­но­ше­ние и, оче­вид­но, до­га­дав­шись, в чём де­ло, учи­тель­ни­ца спро­си­ла, есть ли у нас бельё и не хо­тим ли мы за­дер­жать­ся на де­нёк, что­бы ис­ку­пать­ся и по­сти­рать­ся.

Но мы от всех её пред­ло­же­ний от­ка­за­лись. Уж так нас ободри­ли ра­дост­ные уве­ще­ва­ния учи­тель­ни­цы о бли­зос­ти ли­нии фрон­та, что мы пос­ле вос­ста­но­вив­ше­го си­лы сна спеш­но за­со­би­ра­лись в до­ро­гу. По­про­си­ли толь­ко, что­бы нам да­ли ка­кие-ни­будь ме­шоч­ки, ку­да мы мог­ли бы сло­жить па­ру белья, по­ло­тен­це, мы­ло и за­пас­ные пор­тян­ки. До сих пор мы тас­ка­ли их в кар­ма­нах. По­до­бра­ли нам не­боль­шие по раз­ме­ру две на­во­лоч­ки от по­ду­шек для ди­ва­на. Яр­кие, вы­ши­тые цве­та­ми, они бы­ли пре­под­не­се­ны нам как по­да­рок на па­мять о пат­ри­о­ти­чес­ки на­стро­ен­ной семье из се­ла Ка­зачья Лок­ня.

На сле­ду­ю­щую ночь на ху­то­ре, где пред­сто­я­ло за­но­че­вать, в от­ли­чие от Ка­зачь­ей Лок­ни нам от­ка­за­ли в гос­теп­ри­им­ст­ве. Ни один хо­зя­ин или хо­зяй­ка из трид­ца­ти-со­ро­ка хат, в ко­то­рые про­си­лись на ноч­лег, не пус­ти­ли. При­шлось за­вер­нуть в сто­ро­ну и прой­ти ки­ло­мет­ра два до со­сед­не­го ху­то­ра. Но и там устро­и­лись на ноч­лег с боль­шим тру­дом, и то по­оди­ноч­ке, в раз­ных ха­тах. По­счи­та­ли, что на­зав­тра долж­ны быть в Су­мах. Оста­лось ки­ло­мет­ров во­семь.

Ут­ром я с вы­хо­дом за­дер­жал­ся: хо­зя­ин не от­пус­кал ме­ня без зав­тра­ка. Из-за это­го я от­стал от Мо­ро­зо­ва. При­шлось уско­рить шаг, что­бы его до­гнать. Не до­хо­дя до Сум ре­ши­ли ещё раз в при­го­ро­де у мест­ных по­ин­те­ре­со­вать­ся об­ста­нов­кой в го­ро­де.

Один мо­ло­дой па­рень, к ко­то­ро­му мы об­ра­ти­лись, от ду­ши нас от­ру­гал. Идёте, го­во­рит, по ва­шим рас­ска­зам, от нем­цев, а са­ми прёте, как сле­пые щен­ки, пря­мо к ним в ла­пы: ведь здесь в го­ро­де их пол­но, и они, без­ус­лов­но, ва­ми за­ин­те­ре­су­ют­ся, толь­ко по­па­дётесь на гла­за. По­том он со­об­щил, что фронт не­да­ле­ко, вряд ли нем­цы взя­ли Ста­рый Оскол, а уж Моск­ву им не ви­дать как сво­их ушей. По­со­ве­то­вал нам дер­жать путь глу­хи­ми сёла­ми, об­хо­дить рай­цент­ры и во­об­ще не лезть нем­цам на гла­за. По­ре­ко­мен­до­вал обой­ти сто­ро­ной ле­жа­щее на пу­ти се­ло Юна­ков­ку: там пол­но нем­цев.

По­бла­го­да­рив пар­ня за добрый со­вет, мы от­пра­ви­лись по на­прав­ле­нию к по­сёл­ку Хо­тень Сум­ской об­лас­ти. Пос­ле встре­чи с та­ким со­об­ра­зи­тель­ным хлоп­цем, пос­ле его вну­ше­ний в об­щем-то нам по­нят­ных ис­тин и пра­вил кон­спи­ра­ции, ко­то­рые мы зна­ли и ста­ра­лись до опре­де­лён­ной сте­пе­ни со­блю­дать на про­тя­же­нии сво­е­го пу­ти, всё-та­ки мы от­ме­ти­ли, что, ред­ко в по­след­нее вре­мя встре­чая по до­ро­ге нем­цев, по­те­ря­ли бди­тель­ность. В ре­зуль­та­те чуть не до­пус­ти­ли та­кую глу­пость — ид­ти пря­ми­ком че­рез го­род Су­мы, где пол­но нем­цев. Те­перь мы кру­то по­вер­ну­ли на Хо­тень.

В се­ле на под­хо­де к Хо­те­ни ви­дим: с по­ля сплош­ным по­то­ком едут не­мец­кие под­во­ды, гру­жён­ные сно­па­ми хле­ба. По шос­се взад и впе­рёд про­ха­жи­ва­ет­ся не­мец­кий сол­дат. Мы идём по тро­пин­ке чуть в сто­ро­не от шос­сей­ной до­ро­ги. Впе­ре­ди нас пря­мо по шос­се ша­га­ет с сум­кой за пле­ча­ми яв­но окру­же­нец. Мы это как-то сра­зу по­ня­ли по его ви­ду. Вот он по­рав­нял­ся с нем­цем, и тот его оста­но­вил. На­чал обыс­ки­вать. На­шёл в сум­ке не­боль­шой ку­со­чек са­ла. За­брал. До­ку­мен­ты да­же не по­тре­бо­вал. Нас он, ви­ди­мо, при­нял за мест­ных и обыс­ки­вать не стал.

Идём даль­ше. Об­го­ня­ет нас не­мец­кий мо­то­цик­лист с офи­це­ром в ко­ляс­ке. Вот те­бе и ма­ло нем­цев! Идём в по­то­ке го­род­ских жи­те­лей и в пер­вом же се­ле ви­дим под­во­ды с не­мец­ки­ми сол­да­та­ми. По од­ной из улиц ве­дут ар­тил­ле­рий­ских ло­ша­дей, а ору­дия, три пуш­ки круп­но­го ка­либ­ра, оста­ви­ли на до­ро­ге. По­ни­ма­ем, что даль­ше дви­гать­ся этой, цент­раль­ной, ули­цей се­ла опас­но: кру­гом нем­цы. Кру­то свер­ну­ли вле­во и по­про­си­лись в од­ну ха­ту. Жен­щи­ны-хо­зяй­ки нас до­бро­же­ла­тель­но при­ня­ли, на­кор­ми­ли обе­дом, объ­яс­ни­ли, как прой­ти глу­хой до­ро­гой на Хо­тень. Од­на из этих мо­ло­дых жен­щин, пос­ле то­го как мы не­мно­го от­дох­ну­ли, про­ве­ла нас на край се­ла и по­ка­за­ла до­ро­гу.

До Хо­те­ни и се­ла Пи­са­рев­ка, ко­то­рое ле­жит не­да­ле­ко от по­сёл­ка, ид­ти по­лем вёрст де­вять-де­сять. Идём с Мо­ро­зо­вым и го­во­рим о том о сём, а ду­маю я со­всем о дру­гом: о па­ра­зи­тах, ко­то­рые бук­валь­но за­еда­ют. Сколь­ко же их в од­ной па­ре белья? Ни­че­го, кро­ме сло­ва «мно­го», ска­зать не мо­гу. Но­сим их на се­бе бес­счет­ное ко­ли­чест­во, а из­ба­вить­ся от них нет ни­ка­кой воз­мож­нос­ти. Ведь сме­ни­ли бельё — и ни­ка­ких ре­зуль­та­тов. А по­че­му? А по­то­му что этой сво­ло­чи в верх­ней одеж­де пол­ным-пол­но. Её, всю одёжу-то, нуж­но про­жа­ри­вать, а са­мим мыть­ся! мыть­ся! от­мы­вать­ся! Да толь­ко где же и ког­да на­ко­нец по­явит­ся у нас та­кая воз­мож­ность.

К ве­че­ру при­шли в се­ло Пи­са­рев­ка, гра­ни­ча­щее с по­сёл­ком Хо­тень. Впе­ре­ди по до­ро­ге слыш­на стрель­ба из вин­то­вок. Ока­за­лось, это дви­га­лась не­мец­кая во­ин­ская часть, а для то­го что­бы мест­ное на­се­ле­ние за­бла­гов­ре­мен­но дро­жа­ло от стра­ха, нем­цы всю до­ро­гу стре­ля­ют, гром­ко раз­го­ва­ри­ва­ют… А на са­мом-то де­ле это они от тру­сос­ти: под­жил­ки у них дро­жат на ок­ку­пи­ро­ван­ной ими же тер­ри­то­рии.

На ноч­лег нас пус­ти­ла добрая хо­зяй­ка. Муж её в РК­КА, слу­жит во­ен­ным шо­фёром. У её со­се­да узна­ли, что в се­ле у од­но­го кол­хоз­ни­ка есть де­тек­тор­ный ра­дио­п­ри­ём­ник. Очень мы это­му об­ра­до­ва­лись. Я по­шёл на раз­вед­ку и дейст­ви­тель­но на­шёл та­ко­вой в ис­прав­ном со­сто­я­нии. Всю ночь про­си­де­ли в на­деж­де услы­шать Моск­ву, пой­мать ка­кую-ли­бо на­шу стан­цию. Ни­че­го не хо­те­лось услы­шать, толь­ко лишь «го­во­рит Моск­ва». Од­на эта фра­за опро­ки­ну­ла бы всё про­во­ка­ци­он­ное враньё, ко­то­ро­го мы на­слу­ша­лись за всё вре­мя пу­ти. Эти два сло­ва да­ли бы столь­ко энер­гии, что даль­ше по­ле­те­ли бы как на крыль­ях.

Но ни этим ве­че­ром, ни в две­над­цать ча­сов но­чи, ни сле­ду­ю­щим ут­ром Моск­вы мы не услы­ша­ли и окон­ча­тель­но упа­ли ду­хом. Зна­чит, ре­ши­ли мы, Моск­ва дейст­ви­тель­но в ру­ках нем­цев — де­зер­ти­ры пра­вы. К то­му же хо­зя­ин ра­дио­п­ри­ём­ни­ка уве­рил, что рань­ше он ло­вил Моск­ву и слу­шал все но­вос­ти, а вот те­перь она про­па­ла.

На дру­гой день ид­ти ста­ло осо­бен­но тя­же­ло. Бук­валь­но под­ка­ши­ва­ют­ся но­ги. Ку­да идём и ку­да при­дём — не зна­ем. Что ста­ло с Крас­ной Ар­ми­ей, со стра­ной? Нем­цы по ра­дио и гром­ко­го­во­ри­те­лям пе­ре­да­ют по­бед­ные мар­ши. И всё же ин­стинк­тив­но чувст­вую се­бя спо­кой­но. Для ме­ня это пер­вый при­знак то­го, что бу­дет всё хо­ро­шо, что со­вет­ская власть су­щест­ву­ет и что мы про­бьём­ся к сво­им. Од­на­ко Мо­ро­зов од­ной фра­зой ме­ня по­крыл с го­ло­вой. За­явил, что его рас­суж­де­ния бо­лее прав­ди­вые и бо­лее со­от­вет­ст­ву­ют дейст­ви­тель­нос­ти. Сум­ми­руя все слу­хи, он сде­лал со­от­вет­ст­ву­ю­щий им вы­вод и те­перь уве­рен, что его за­клю­че­ние бо­лее до­сто­вер­но, чем мои су­гу­бо лич­ные на­ив­ные убеж­де­ния и уве­ще­ва­ния.

Впе­ре­ди Юна­ков­ка, в ко­то­рой пол­но нем­цев. Об этом нам го­во­ри­ли ещё на под­хо­де к го­ро­ду Су­мы. По пу­ти рас­спра­ши­ва­ем мест­ных, как нам обой­ти Юна­ков­ку. Не до­хо­дя до этой са­мой Юна­ков­ки пят­над­цать ки­ло­мет­ров за­но­че­ва­ли в од­ном се­ле. На ноч­лег пус­ти­ла жен­щи­на, а к ве­че­ру с по­ля вер­нул­ся и хо­зя­ин. Устро­ил нам до­прос, кто мы та­кие да ку­да идём, а по­том и за­яв­ля­ет, что он обя­зан на­пра­вить нас к ста­рос­те для про­вер­ки до­ку­мен­тов. Но так как он сам яв­ля­ет­ся сот­ским и за­мес­ти­те­лем ста­ро­с­ты, то удов­летво­рил­ся про­вер­кой пас­пор­тов и впол­не по­ве­рил на­шей ле­ген­де. Мы, в свою оче­редь, пос­ле это­го ста­ли рас­спра­ши­вать о по­ряд­ках, ус­та­нав­ли­ва­е­мых нем­ца­ми. Хо­зя­ин с гор­достью за­явил, что для не­го боль­шая честь быть из­бран­ным при но­вых не­мец­ких по­ряд­ках сот­ским. Ска­зал, что преж­де в кол­хо­зе он всег­да вы­би­рал­ся в прав­ле­ние кол­хо­за или в со­став ре­ви­зи­он­ной ко­мис­сии. Стран­но нам бы­ло это слы­шать от че­ло­ве­ка, не раз­би­ра­ю­ще­го­ся в про­с­тых, эле­мен­тар­ных по­ли­ти­чес­ких во­про­сах и счи­та­ю­ще­го, что его из­бра­ния рань­ше, при Со­ве­тах, и те­перь, при нем­цах, в оди­на­ко­вой сте­пе­ни для не­го по­чёт­ны. Ут­ром по­спе­ши­ли по­рань­ше уй­ти от это­го «сот­ско­го». Впе­ре­ди Юна­ков­ка.

Под­роб­но рас­спро­си­ли, как обой­ти эту Юна­ков­ку, и вы­шли, рас­счи­ты­вая по­пасть на ху­тор. До­ро­га идёт по­лем. Нам объ­яс­ня­ли, что по этой до­ро­ге у нас бу­дет два пе­ре­се­че­ния, а мы на­счи­та­ли их до де­ся­ти и окон­ча­тель­но за­пу­та­лись. Впе­ре­ди бу­гор. За ним в ни­зи­не, по на­шим рас­чётам, дол­жен быть ху­тор. Ви­дим, впе­ре­ди на по­ле воз­ле коп­ны хле­ба ра­бо­та­ют кресть­я­не. Взо­шли на бу­гор и ах­ну­ли: во­круг нас не­мец­кие сол­да­ты со­би­ра­ют хлеб­ные сно­пы, гру­зят на во­зы и на­прав­ля­ют их в се­ло. Это боль­шое се­ло, ко­то­рое рас­ки­ну­лось пе­ред на­ми вмес­то ожи­да­е­мо­го ху­то­ра, и есть Юна­ков­ка.

На­зад или в сто­ро­ну — не­льзя: ока­за­лись на ви­ду у нем­цев. Ре­ши­ли при­ме­нить уже из­вест­ный нам при­ём — дер­зость. То есть сме­ло ша­гать впе­рёд.

Идём сво­ей до­ро­гой, раз­го­ва­ри­ва­ем, ку­рим… Во­шли в Юна­ков­ку. На кир­пич­ном зда­нии, не­да­ле­ко от края се­ла, ог­ром­ный крас­ный флаг с бе­лым кру­гом и чёр­ной свас­ти­кой в цент­ре. На крыль­це сто­ит не­мец­кий ча­со­вой и по­сви­с­ты­ва­ет, всмат­ри­ва­ясь в на­шу сто­ро­ну. А мы идём до­рож­кой пря­мо ми­мо это­го зда­ния. Ча­со­вой, ви­дя, что мы при­бли­жа­ем­ся к не­му, пре­кра­ща­ет свист и вни­ма­тель­но нас рас­смат­ри­ва­ет, за­тем отво­ра­чи­ва­ет­ся и сно­ва на­чи­на­ет свис­теть. По­встре­чав­ши­е­ся три сол­да­та то­же не об­ра­ща­ют на нас осо­бо­го вни­ма­ния. А по до­ро­ге дви­жут­ся сплош­ным по­то­ком под­во­ды, и нем­цы бес­прес­тан­но про­тив­но кри­чат, по­ну­кая ло­ша­дей: «Вьё!»

Воз­ле од­ной ха­ты по­жи­лой не­мец­кий сол­дат, оде­тый в жен­ский джем­пер и по­вя­зан­ный по ушам жен­ским плат­ком, ко­лет дро­ва. Я за­сме­ял­ся и тут же пой­мал злой взгляд Мо­ро­зо­ва. Сквозь зу­бы он про­це­дил: «Про­шу те­бя не де­лать глу­пос­тей, из-за ко­то­рых мож­но по­пасть в их ла­пы!»

Вот так, не­ожи­дан­но бла­го­по­луч­но, мы про­шли Юна­ков­ку, ки­ша­щую нем­ца­ми. Но да­же не осме­ли­лись спро­сить даль­ней­шей до­ро­ги у мест­ных жи­те­лей, а по­шли уж по той, что сте­ли­лась пе­ред на­ми.

В по­ле сно­ва встре­ти­ли не­мец­кие под­во­ды, гру­жён­ные хлеб­ны­ми сно­па­ми. Уди­ви­ло нас, что не­ред­ко во­за­ми управ­ля­ли ез­до­вые в се­рых крас­но­ар­мей­ских ши­не­лях. Но тут же мы со­об­ра­зи­ли, что это во­ен­ноп­лен­ные.

Про­то­па­ли ки­ло­мет­ров во­семь и вы­шли на один ху­тор. Встре­тил­ся он нам на боль­шой до­ро­ге. По до­ро­ге этой — плот­ное дви­же­ние не­мец­ких ав­то­ма­шин. Нам не­об­хо­ди­мо пе­ре­сечь до­ро­гу и най­ти ноч­лег. Оста­но­ви­лись на обо­чи­не, ждём, ког­да об­ра­зу­ет­ся бо­лее или ме­нее под­хо­дя­щий про­свет меж­ду ма­ши­на­ми, что­бы пе­рей­ти на дру­гую сто­ро­ну. На той сто­ро­не сто­ит боль­шой штаб­ной ав­то­бус, а воз­ле не­го взад-впе­рёд про­ха­жи­ва­ет­ся не­мец. Идут по той сто­ро­не двое, ви­ди­мо, та­ких же, как мы. Уж очень по­хо­жи на окру­жен­цев. Оста­нав­ли­ва­ет их не­мец и на­чи­на­ет раз­би­рать­ся с предъ­яв­лен­ны­ми ими до­ку­мен­та­ми. Мы, поль­зу­ясь слу­ча­ем, уже не пе­ре­се­кая до­ро­гу, по­шли сво­ей сто­ро­ной и так из­бе­жа­ли встре­чи с нем­цем.

В дру­гом мес­те пе­ре­шли до­ро­гу, про­шли по­лем два-три ки­ло­мет­ра и по­про­си­лись но­че­вать. Од­на жен­щи­на охот­но со­гла­си­лась пус­тить нас. От этой хо­зяй­ки узна­ли, что оста­но­ви­лись мы в се­ле Ба­сов­ка. Рас­ска­за­ла она, что всех мест­ных кол­хоз­ни­ков нем­цы огра­би­ли под­чис­тую. За­бра­ли сто­лы, стулья, та­бу­рет­ки, вёд­ра, мис­ки, чаш­ки, лам­пы и, ко­неч­но, все про­дук­ты. Все­го это­го им, ви­дишь ли, не хва­та­ет для раз­ме­ще­ния на зим­ние квар­ти­ры в Юна­ков­ке.

Из бе­се­ды с хо­зяй­кой узна­ли, что она же­на ку­ла­ка. Муж со­слан. Сын у неё есть 1921 го­да рож­де­ния. Дваж­ды де­зер­ти­ро­вал из РК­КА. За пер­вое де­зер­тир­ст­во был осуж­дён на де­сять лет с от­прав­кой на фронт. Пос­ле это­го де­зер­ти­ро­вал вто­рич­но. Кол­хоз­ни­ку, сво­е­му од­но­сель­ча­ни­ну, ко­то­рый за­явил на де­зер­ти­ра в ми­ли­цию, ког­да ещё се­ло не ок­ку­пи­ро­ва­ли нем­цы, хо­зяй­ка и её сын хо­тят ото­мстить. Для это­го со­би­ра­ют­ся пой­ти в не­мец­кую ко­мен­да­ту­ру и рас­ска­зать про «до­нос­чи­ка», пред­ста­вить его как со­вет­ско­го ак­ти­вис­та, на­звать «по­до­зри­тель­ным пар­ти­за­ном». И вот хо­зяй­ка спра­ши­ва­ет нас, как им луч­ше по­сту­пить: на­пи­сать пись­мен­но или за­явить уст­но.

Мы, что­бы отвес­ти удар от это­го кол­хоз­ни­ка, поль­зу­ясь тем, что осо­бо­го до­ве­рия у хо­зяй­ки к нем­цам за их гра­би­тель­ское по­ве­де­ние нет, го­во­рим ей, что жа­ло­вать­ся не сто­ит, так как нем­цы жес­то­ко ка­ра­ют тех, кто меж­ду со­бой сво­дит счёты. Дес­кать, они страш­но не лю­бят, если у них в ты­лу ор­га­ни­зу­ют­ся та­кие «бес­по­ряд­ки». Ведь мо­жет, го­во­рим, так по­лу­чить­ся, что родст­вен­ни­ки это­го кол­хоз­ни­ка в от­мест­ку то­же сде­ла­ют лож­ный до­нос на её сы­на-де­зер­ти­ра: за­явят, что он пар­ти­зан. Тог­да нем­цы без вся­ко­го раз­бо­ра рас­стре­ля­ют и кол­хоз­ни­ка, и её сы­на к чёр­то­вой ма­те­ри. В об­щем, до смер­ти хо­зяй­ку на­пу­га­ли.

Ве­че­ром к сы­ну хо­зяй­ки при­шли мо­ло­дые ре­бя­та, ещё не слу­жив­шие в РК­КА. Один из них, ком­со­мо­лец, ока­зал­ся очень не­глу­пым пар­нем. Не­на­висть к ок­ку­пан­там прос­то в нём ки­пит. На­шёл он пис­то­лет «ТТ» и со­брал к не­му до­ста­точ­но пат­ро­нов, но ни­как не мо­жет вый­ти на связь с пар­ти­за­на­ми. Ре­шил я че­рез это­го па­рень­ка пре­дуп­ре­дить ак­ти­вис­та-кол­хоз­ни­ка о го­то­вя­щей­ся про­тив не­го ак­ции со сто­ро­ны ку­лач­ки и её сы­на. Ока­за­лось, что кол­хоз­ник этот как раз ещё при­хо­дит­ся это­му ком­со­моль­цу ка­ким-то даль­ним родст­вен­ни­ком.


Гла­ва XVII

В этот день Ка­тя по­би­ла ре­корд сво­их опоз­да­ний. Не­сколь­ко раз она ко­рот­ко зво­ни­ла из ин­сти­ту­та и объ­яс­ня­ла «род­нень­кой ба­бу­лень­ке», что всех за­дер­жи­ва­ет ру­ко­во­ди­тель кур­са. Он, ви­ди­те ли, со­из­во­лил вдруг по­явить­ся в сво­ём Ип­по­ли­то­ва-Ива­но­ва пос­ле дли­тель­ных за­ру­беж­ных гаст­ро­лей и с за­вид­ным рве­ни­ем ре­шил про­де­мон­ст­ри­ро­вать сво­им сту­ден­там под­лин­ную оте­чес­кую за­бо­ту о них. Ко­ро­че, со­брал всех в ауди­то­рии, что­бы про­слу­шать каж­до­го в от­дель­нос­ти и каж­до­му учи­нить со­кру­ши­тель­ный раз­нос. И если учесть, что на каж­до­го отво­ди­лось по пят­над­цать-двад­цать ми­нут, то мож­но по­нять, сколь­ко вре­ме­ни это долж­но бы­ло за­нять. Ему-то, ру­ко­во­ди­те­лю, на­род­но­му ар­тис­ту, это не в ущерб, ему этот день нуж­но бы­ло от­ра­бо­тать за це­лый прош­лый ме­сяц, ког­да он по по­нят­ным при­чи­нам от­сут­ст­во­вал. И за пред­сто­я­щий, в ко­то­рый то­же у не­го бы­ли за­пла­ни­ро­ва­ны боль­шие гаст­ро­ли. Ему — да! А вот пла­ны его уче­ни­ков на вто­рую по­ло­ви­ну дня ру­ши­лись ка­та­стро­фи­чес­ки. В том чис­ле и у Ка­тя. И си­де­ла она, бед­ная, не­тер­пе­ли­во ёр­зая на сту­ле в ожи­да­нии сво­ей оче­ре­ди для раз­но­са, а все мыс­ли-то у неё бы­ли о пред­сто­я­щей оче­ред­ной ре­пе­ти­ции с Ки­рил­лом.

Ки­рилл то­же го­то­вил­ся к этой встре­че, для не­го она бы­ла ни­как не оче­ред­ная. По­это­му и в дом-то к Ли­лии Пет­ров­не он при­шёл за пол­ча­са до на­зна­чен­но­го вре­ме­ни. Си­дел и тер­пе­ли­во ждал. И обе­дать от­ка­зы­вал­ся, хоть Ли­лия Пет­ров­на не­сколь­ко раз по­ры­ва­лась чуть ли не сил­ком та­щить его на кух­ню. На все при­зы­вы, на все уго­во­ры — нет, бу­ду ждать. А вре­мя бе­жа­ло, а вре­мя ле­те­ло, а вре­мя спе­ши­ло. Ли­лия Пет­ров­на об­ра­ти­ла вни­ма­ние, что Ки­рилл час­то стал по­гля­ды­вать на ча­сы. Ни­ког­да она за ним та­ко­го рань­ше не за­ме­ча­ла. Всег­да он Ка­тю тер­пе­ли­во до­жи­дал­ся, а уж как она яв­ля­лась, тем бо­лее ни­ку­да не то­ро­пил­ся. А тут… Ка­кое-то стран­ное, не­доброе пред­чувст­вие вдруг ста­ло бес­по­ко­ить Ли­лию Пет­ров­ну.

— Да­вай хоть по­по­ём, — пред­ло­жи­ла Ли­лия Пет­ров­на, — для раз­мин­ки. Я по­ни­маю, что мои паль­цы, ис­кру­чен­ные по­даг­рой, не то что её изящ­ные ми­лые серд­цу паль­чи­ки, но для рас­пев­ки сой­дёт. А уж как Ка­те­ри­на за­явит­ся, спо­ёте с ней в пол­ный го­лос.

Ки­рилл по­смот­рел на Ли­лию Пет­ров­ну дол­гим тре­вож­ным взгля­дом, что-то ли­хо­ра­доч­но об­ду­мы­вая, по­том вско­чил и быст­ро про­шёл в при­хо­жую. Вер­нул­ся со свёрт­ком и с тон­кой бе­лой, без вся­ких укра­ша­ю­щих кар­ти­нок, ко­роб­кой.
— Вот, — он по­ло­жил это всё на стол.
— Что это? — не­ве­се­ло спро­си­ла Ли­лия Пет­ров­на.

Ки­рилл ос­то­рож­но раз­вер­нул свёр­ток. Пе­ред гла­за­ми Ли­лии Пет­ров­ны пред­ста­ла чаш­ка с блюд­цем. И ког­да Ки­рилл при­гла­дил к сто­лу тор­чав­ший угол обёр­точ­ной бу­ма­ги, в за­ре­вом лу­че из ок­на чаш­ка эта, тон­чай­ше­го, чуть ли не про­зрач­но­го, фар­фо­ра мо­лоч­но­го цве­та, сол­неч­но вспых­ну­ла. Ки­рилл по­ста­вил её на блюд­це, и сверк­ну­ли зо­ло­тые вен­зе­ля.
— Вот.
— Что это? — пов­то­ри­ла изум­лён­ная Ли­лия Пет­ров­на.
— Это вам, — сму­тил­ся Ки­рилл. — Она ста­рин­ная, очень ста­рин­ная.
— Я ви­жу, что это ан­тик­ва­ри­ат. За­чем? Это же без­ум­ных де­нег сто­ит.

— Я за­ра­бо­тал. Мы с Пи­во­ва­ро­вым за­кон­чи­ли скульп­ту­ру Юры Смир­но­ва. Пи­во­ва­ров на от­лич­но за­щи­тил дип­лом. Счаст­лив без­мер­но, ме­ня го­тов на ру­ках но­сить, — Ки­рилл улыб­нул­ся. — В пря­мом смыс­ле: я при­шёл с ним про­щать­ся, а он как под­хва­тит ме­ня и да­вай кру­жить по всей мас­тер­ской. И орёт как су­мас­шед­ший: «На­ше­го Юру Смир­но­ва на вы­став­ку в Треть­я­ков­ку бе­рут! Пред­став­ля­ешь?! Все­рос­сий­ская вы­став­ка к се­ми­де­ся­ти­пя­ти­ле­тию По­бе­ды!»
— По­про­щать­ся? — уло­ви­ла од­но, на­пу­гав­шее её, сло­во Ли­лия Пет­ров­на.

Ки­рилл опус­тил го­ло­ву:
— Спа­си­бо вам за всё, Ли­ля Пет­ров­на. Я вам очень-очень бла­го­да­рен. Вы и Ка­тя… Вы мне ста­ли род­ны­ми, а ещё Юрий Ки­рил­ло­вич и Юр­ка Пи­во­ва­ров… Вы за­ста­ви­ли ме­ня са­мо­го се­бя по­нять, по­ве­рить в свои си­лы, по­нять, для че­го я во­об­ще есть… И вот те­перь я воз­вра­ща­юсь на Дон­басс. Ме­ня там ждут. Мои ре­бя­та-зем­ля­ки, ну ко­то­рые в на­шем опол­че­нии, всё про­ду­ма­ли, ка­ки­ми пу­тя­ми я дол­жен к ним до­брать­ся… На­зна­че­но вре­мя, и я уже дол­жен спе­шить. Прос­ти­те…
— За что же прос­тить, ми­лый мой ре­бёнок? — рас­те­рян­но про­бор­мо­та­ла Ли­лия Пет­ров­на. И вдруг буд­то спо­хва­ти­лась: — По­до­жди, а как же Ка­тя?

Ки­рилл не от­ве­тил сра­зу. Уста­вил­ся на тон­кую бе­лую пря­мо­уголь­ную ко­роб­ку на сто­ле.
— Как же Ка­тя? — пов­то­ри­ла Ли­лия Пет­ров­на.

Ки­рилл снял крыш­ку с ко­роб­ки:
— Пе­ре­дай­те ей вот это, по­жа­луй­ста. Это ико­на Ки­рил­ла и Ме­фо­дия. Она ру­ко­пис­ная. Из цер­ков­ной лав­ки Но­вос­пас­ско­го мо­на­с­ты­ря…

Ли­лия Пет­ров­на по­до­шла к не­му, обо­гнув стол, по­гла­ди­ла по го­ло­ве, про­ве­ла тёп­лой ру­кой по ще­ке:
— Ку­да же ты, мой маль­чик, там же вой­на?
— Это моя вой­на. Не я её на­чал, но это моя вой­на. Я ве­рю, что ещё встре­чусь с Ка­тей, и эта ве­ра ме­ня бу­дет бе­речь там. Но я не хо­чу ни­ка­ких клятв. И во­об­ще, как го­во­рят, дол­гие про­во­ды — лиш­ние слёзы. А я трус, я бо­юсь жен­ских слёз.
— Не-э-эт, до­ро­гой мой, — по­ка­ча­ла го­ло­вой Ли­лия Пет­ров­на. — Муж­чи­на, ко­то­рый бо­ит­ся жен­ских слёз, во­все не трус. Это во­ин, это за­щит­ник.

И она при­кло­ни­ла его к се­бе и по­це­ло­ва­ла в са­мую ма­куш­ку.

Толь­ко Ки­рилл вы­шел из па­рад­но­го во двор, он уви­дел Ка­тю. Она бе­жа­ла от мет­ро по ули­це. Он узнал бы её, вы­де­лил бы в лю­бой тол­пе. Пер­вый по­рыв чуть не бро­сил Ки­рил­ла ей на­встре­чу, но вмес­то это­го он шаг­нул вглубь дво­ра и на дет­ской пло­щад­ке спря­тал­ся за яр­ко рас­кра­шен­ное за­мыс­ло­ва­тое со­ору­же­ние для де­тей с ми­ни­а­тюр­ны­ми ле­сен­ка­ми, при­чуд­ли­вы­ми ла­за­ми, гор­кой и ка­че­ля­ми. Во­круг шу­ме­ли и его­зи­ли де­тиш­ки, опе­ка­е­мые ба­буш­ка­ми и ма­ма­ми, но он ви­дел толь­ко её.

О, как она бе­жа­ла! Её толс­тая ко­са мо­та­лась из сто­ро­ны в сто­ро­ну. Ко­нец её по ме­ре не­уём­но­го бе­га всё боль­ше рас­пле­тал­ся, а су­моч­ка на длин­ном тон­ком ре­меш­ке всё но­ро­ви­ла упасть на тро­туар, по­ка Ка­тя не пе­ре­ки­ну­ла его че­рез пле­чо.

И всё-та­ки, ког­да Ка­тя уже вбе­га­ла во двор, ре­ме­шок обо­рвал­ся, и су­моч­ка от­ле­те­ла в сто­ро­ну дет­ской пло­щад­ки. Ки­рилл от не­ожи­дан­нос­ти при­сел на кор­точ­ки, и тут же ока­зав­ший­ся у его ног ма­лыш пред­ло­жил ему свой иг­ру­шеч­ный са­мо­свал без зад­них ко­лёс:
— Дя­дя, би­би­ня… ту-ту…

Ки­рилл вос­поль­зо­вал­ся пред­ло­же­ни­ем, взял ма­шин­ку и не вы­прям­ля­ясь по­ка­тил её по пе­соч­ной до­рож­ке к без­удер­ж­ной ра­дос­ти устре­мив­ше­го­ся за ним ма­лы­ша, по­даль­ше от воз­мож­но­го по­ля зре­ния Ка­ти.

По­том в око­пе под Ена­ки­е­во, рас­ска­зы­вая сво­е­му дру­гу про Ка­тю, он так и не смо­жет ему объ­яс­нить, по­че­му он тог­да так по­сту­пил. Но ког­да в оче­ред­ной раз взо­рвут зем­лю сна­ря­ды, так точ­но на­зван­ные «гра­дом», и смерть сво­и­ми хищ­ны­ми скач­ка­ми под­бе­рёт­ся со­всем близ­ко, он бу­дет ду­мать толь­ко о ней, о Ка­те.

От вол­не­ния Ка­тя дол­го во­зи­лась с клю­чом, но в при­хо­жую во­рва­лась как вихрь.
— Прос­ти­те, прос­ти­те ме­ня, не­пу­тёвую, — про­кри­ча­ла она от две­рей, сбра­сы­вая крос­сов­ки. — Я по­лу­чи­ла кру­той раз­нос от мас­те­ра кур­са, так что мне уже ни­че­го не страш­но. Мо­же­те пи­нать ме­ня но­га­ми!..

Ли­лия Пет­ров­на си­де­ла не­по­движ­но за сто­лом. Пе­ред ней на об­рыв­ке обёр­точ­ной бу­ма­ге сто­я­ла чаш­ка с блюд­цем и рас­кры­тая ко­роб­ка с ико­ной.

Ка­тя, буд­то за­пну­лась, вста­ла как вко­пан­ная. Раз­ру­мя­нив­ше­е­ся от бе­га ли­цо её тут же буд­то се­рая штор­ка на­кры­ла.
— Что? — толь­ко и смог­ла она вы­дох­нуть.

Ли­лия Пет­ров­на смот­ре­ла на неё и мол­ча­ла.
— Он уехал? — Ка­тя да­же не спро­си­ла, а са­ма же под­твер­ди­ла.

Ли­лия Пет­ров­на мол­ча­ла. Ка­тя по­вер­ну­лась, мед­лен­но про­шла на кух­ню и се­ла там на ди­ван. И вдруг за­кры­ла ли­цо ру­ка­ми и, скло­нив­шись к ко­ле­ням, горь­ко за­ры­да­ла.

Ли­лия Пет­ров­на во­шла в кух­ню с ико­ной Ки­рил­ла и Ме­фо­дия в ру­ках:
— Вот, это он те­бе ве­лел пе­ре­дать.

Ка­тя под­ня­ла на неё за­рёван­ные крас­ные гла­за. Сры­ва­ю­щим­ся го­ло­сом за­кри­ча­ла гнев­но:
— За­чем, за­чем ты его от­пус­ти­ла?! Как ты мог­ла?! Я же те­бя пре­дуп­реж­да­ла! Я же те­бя про­си­ла!..
— Не ре­ви, — су­ро­во ска­за­ла Ли­лия Пет­ров­на.
— Он мне муж! Во-о-т! Ты это по­ни­ма­ешь?
— По­ни­маю, Ка­тю­ха, всё по­ни­маю, — за­ки­ва­ла Ли­лия Пет­ров­на, са­ма го­то­вая раз­ры­дать­ся.
— Он же на вой­ну, на во-ой-ну уехал! — за­хлёбы­ва­лась сле­за­ми Ка­тя. — Ты это хоть по­ни­ма­ешь?!
— По­ни­ма­ешь, по­ни­ма­ешь… — ки­ва­ла Ли­лия Пет­ров­на.
— Его же убьют! Ты это хоть по­ни­ма­ешь?! Та­ких всег­да на вой­не уби­ва­ют! Ну как же?.. Ну как ты мог­ла?!
— Не сме-э-эй! — вдруг из по­след­них сво­их стар­чес­ких сил за­кри­ча­ла Ли­лия Пет­ров­на. По­ло­жи­ла ико­ну на стол, схва­ти­ла Ка­тю за пле­чи, под­ня­ла с ди­ва­на и ста­ла не­ис­то­во трясти. — Не сметь хо­ро­нить его! Ка­кое пра­во име­ешь?! — и вдруг са­ма за­дох­ну­лась ры­да­ни­ем: — Не сме-э-эть…

И обе они, об­няв друг дру­га и об­ли­ва­ясь сле­за­ми, опус­ти­лись на ди­ван. А ког­да на­пла­ка­лись, ког­да ду­ша у каж­дой чуть осво­бо­ди­лась от бо­ли, буд­то не­бо от чёр­ных про­лив­ных туч, Ли­лия Пет­ров­на взя­ла со сто­ла ико­ну.
— Вот, до­чень­ка моя, — ска­за­ла она, шмы­гая но­сом. — Его это ико­на. Те­бе он её оста­вил. По­ди в ком­на­ту, по­ставь её по­руч с на­шей Свя­той Тро­и­цей, за­теп­ли лам­пад­ку и по­мо­лись.
— А ка­кой мо­лит­вой? — спро­си­ла Ка­тя, раз­ма­зы­вая по ще­кам тушь.
— А лю­бой. Ка­кую вспом­нишь. По­мо­лись од­на. Я здесь по­си­жу. А по­том и я по­мо­люсь. И бу­дем мы с то­бой Бо­га про­сить…. Вой­на мо­лит­вы бо­ит­ся.

Ночью вы­пал обиль­ный снег, и зи­ма утвер­ди­лась окон­ча­тель­но.

Про­шли мы по­ря­доч­ное рас­сто­я­ние без вся­ких при­клю­че­ний. Снег вдруг на­чал та­ять, и об­ра­зо­ва­лась не­про­лаз­ная грязь. Вы­нуж­де­ны бы­ли в од­ном се­ле пе­ре­ждать па­ру дней, за­пас­тись про­дук­та­ми, по­сти­рать бельё. Устро­и­лись не­пло­хо, на­ча­ли са­пож­ни­чать. Про­бы­ли в этом се­ле три дня, за­ра­бо­та­ли са­ло, хлеб, жа­ре­ных кур и дви­ну­ли даль­ше.

Идём глу­хи­ми тро­па­ми, даль­ни­ми сёла­ми и ху­то­ра­ми¸ по­даль­ше от рай­цент­ров.

Как-то од­ним ут­ром за­шли на ху­то­ре к кол­хоз­ни­ку пе­ре­ку­рить, обо­греть­ся, а по­ка си­де­ли и раз­го­ва­ри­ва­ли, в ха­ту за­бе­жа­ла де­воч­ка и го­во­рит: «Па­па, на ху­тор идут нем­цы, уже со­всем близ­ко!»

От не­ожи­дан­нос­ти не зна­ем, как по­сту­пить: бе­жать или си­деть и ждать, по­ка они, об­хо­дя ха­ты од­ну за дру­гой, за­би­рая яй­ца, кур, са­ло и всё, что им при­гля­нет­ся, на­ко­нец до­бе­рут­ся до нас. Ре­ши­ли, что нуж­но вый­ти из ха­ты и спо­кой­но пой­ти сво­ей до­ро­гой. Нас тог­да не со­чтут за скры­ва­ю­щих­ся, а вмес­те с тем не бу­дем под­вер­гать рис­ку хо­зя­и­на. Ког­да мы вы­шли из ха­ты, нем­цы уже раз­би­лись на груп­пы и вов­сю гра­би­ли усадьбы по обе сто­ро­ны ули­цы. Мы на­де­я­лись про­ско­чить не­за­ме­чен­ны­ми. Я уже про­шёл ха­ты, где бы­ли нем­цы, но Мо­ро­зо­ва, иду­ще­го в пя­ти­де­ся­ти ша­гах сза­ди, вы­шед­ший из ха­ты офи­цер, су­дя по все­му не­боль­шо­го чи­на, по­до­звал к се­бе и стал тре­бо­ва­тель­но свис­тать мне. Я по­про­бо­вал, не обо­ра­чи­ва­ясь, ид­ти впе­рёд, од­на­ко по­сле­до­вал ещё бо­лее на­стой­чи­вый свист нем­ца, да к то­му же Мо­ро­зов стал ме­ня звать. При­шлось вер­нуть­ся. Офи­цер жес­та­ми по­ка­зы­ва­ет квад­рат, то есть, по­нят­но, тре­бу­ет «паш­порт». До­ста­ли пас­пор­та и по­оче­рёд­но предъ­яви­ли. Дол­го он всмат­ри­вал­ся в фо­то­кар­точ­ки и по­оче­рёд­но за­гля­ды­вал каж­до­му в гла­за. Убе­див­шись, что фо­то со­от­вет­ст­ву­ет, спро­сил: «Шал­дат?» Мы жес­та­ми объ­яс­ни­ли «нет» и по­ка­за­ли, что ры­ли око­пы. В за­клю­че­ние, осмот­рев нас с ног до го­ло­вы, офи­цер под­нял мой кар­туз и гля­нул на во­ло­сы. За­тем при­ло­жил два паль­ца к ко­зырь­ку, мах­нул нам ру­кой «впе­рёд», а сам вер­нул­ся в ха­ту, от­ку­да толь­ко что вы­шел. По­шли и мы, пе­ре­во­дя дух: ведь в оче­ред­ной раз бы­ли на во­ло­сок от по­ги­бе­ли.

Толь­ко вы­шли в по­ле, как ви­дим: впе­ре­ди на­встре­чу дви­жут­ся не­сколь­ко под­вод, а воз­ле них ша­га­ют стро­ем нем­цы. По­жа­луй, це­лый взвод. Не до­ез­жая до нас ша­гов пять­де­сят, офи­цер с труб­кой в зу­бах и с та­ки­ми же зна­ка­ми раз­ли­чия, что у толь­ко что нам по­встре­чав­ше­го­ся, со­ско­чил с те­ле­ги и пе­ре­сёк нам до­ро­гу. По­ка он под­хо­дил, я успел раз­гля­деть на под­во­дах пу­ле­мёты и ми­но­мёты.

По­рав­няв­шись с на­ми, офи­цер по­ка­зы­ва­ет нам жес­та­ми, что­бы мы да­ли ему при­ку­рить, а тем вре­ме­нем три сол­да­та по­до­шли к Мо­ро­зо­ву и те­ре­бят его за ме­шок. Я до­стал ко­ро­бок с единст­вен­ной остав­шей­ся у ме­ня спич­кой и по­дал офи­це­ру. Он за­гля­нул в ко­ро­бок и тут же вер­нул мне его. Я жес­та­ми пы­та­юсь ему объ­яс­нить, что, дес­кать, за­ку­ри­вай, мне не жал­ко. Он, со­гла­сив­шись, кив­нул, за­жёг спич­ку и стал пря­тать­ся от вет­ра. Тем вре­ме­нем сол­да­ты об­ша­ри­ли ме­шок Мо­ро­зо­ва и за­бра­ли по­след­ний ма­лень­кий ку­со­чек туа­лет­но­го мы­ла. Боль­ше ни­че­го у не­го не взя­ли. В мо­ём рва­ном меш­ке не ста­ли ша­рить­ся, ви­ди­мо, ре­шив, что ме­ня об­ша­рит офи­цер, что я су­гу­бо его до­бы­ча. Но офи­цер, по­бла­го­да­рив ме­ня, дал каж­до­му из нас на па­пи­рос­ки по гор­сточ­ке та­ба­ку и за сол­да­та­ми по­шёл до­го­нять строй и под­во­ды. Так мой ме­шок остал­ся цел, а то бы его со­дер­жи­мо­му: са­лу, мас­лу, жа­ре­ной ку­ри­це — при­шёл бы «ка­пут».

На­до ска­зать, что на­стро­е­ние у нас от та­ких ча­с­тых встреч с нем­ца­ми окон­ча­тель­но ис­пор­ти­лось. А то, что не­мец­кие вой­ско­вые час­ти дви­га­ют­ся всё ча­ще нам на­встре­чу, а не на­обо­рот, за­ста­ви­ло нас по­ду­мать, что нем­цы уже не вою­ют так, как это бы­ло в сен­тяб­ре, и что, ви­ди­мо, све­де­ния де­зер­ти­ров о за­ня­той фри­ца­ми на­шей тер­ри­то­рии и о сда­че им Моск­вы име­ют не­ко­то­рое ос­но­ва­ние. Про­па­ла на­деж­да, что ско­ро до­бе­рём­ся до ли­нии фрон­та. На­ча­ли рас­счи­ты­вать на путь, по край­ней ме­ре, до Че­ля­бин­ска. А до­брать­ся ту­да, как по­счи­та­ли, учи­ты­вая все труд­нос­ти по­хо­да в зим­нее вре­мя, нам удаст­ся не рань­ше мар­та ме­ся­ца 1942 го­да.

Нас не бес­по­ко­и­ло по­ло­же­ние с обувью, так как мы уже чувст­во­ва­ли се­бя мас­те­ра­ми обув­но­го ре­мес­ла, но вот про­бле­мы с одеж­дой ста­но­ви­лись всё не­раз­ре­ши­мее. Шта­ны у ме­ня лет­ние, рва­ные на ко­ле­нях и сза­ди. Ма­те­рии на за­пла­ты, вот уже сколь­ко про­шли, ни­где не мо­жем вы­про­сить. Пид­жак ка­зал­ся тёп­лым, по­ка бы­ло теп­ло на ули­це. С на­ступ­ле­ни­ем зи­мы он ока­зал­ся чрез­вы­чай­но хо­лод­ным. Вет­ром ме­ня про­ни­зы­ва­ло на­ск­возь. Ру­ки мёрз­нут так, что не хва­та­ет ни­ка­ко­го тер­пе­ния. О том, что­бы по до­ро­ге до­стать ну пусть рва­ную, но хо­тя бы чуть-чуть по­теп­лее одеж­ду, не­че­го бы­ло и меч­тать. Все это вмес­те пре­пят­ст­во­ва­ло осу­щест­вле­нию на­ше­го пла­на не­у­стан­но дви­гать­ся впе­рёд. Зи­мо­вать же где-то, устро­ив­шись бат­ра­ка­ми, и до­жи­дать­ся вес­ны — зна­чи­ло для нас по­те­рять ве­ру в су­щест­во­ва­ние со­вет­ской влас­ти. А ещё это зна­чи­ло от­ка­зать­ся от борь­бы с фа­шиз­мом, то есть — стать та­ки­ми же де­зер­ти­ра­ми, ка­ких мы до­ста­точ­но по­встре­ча­ли на сво­ём пу­ти.

Ре­ши­ли, не те­ряя на­деж­ды, во что бы то ни ста­ло про­би­вать­ся к сво­им, про­би­вать­ся, по­ка хва­тит сил. При этом не на­де­ять­ся на счаст­ли­вый слу­чай, а на­хо­дить и ис­поль­зо­вать все ва­ри­ан­ты, все воз­мож­нос­ти для до­сти­же­ния це­ли.

На пер­вом же ноч­ле­ге пе­ре­бра­ли с Мо­ро­зо­вым все свои тряп­ки и на­шли вы­ход. Сши­ли се­бе ва­реж­ки из ста­рых нос­ков. У ме­ня к то­му же нос­ки ока­за­лись шерс­тя­ные, по­это­му ва­реж­ки по­лу­чи­лись очень тёп­лые. По­ло­тен­ца при­спо­со­би­ли в ка­чест­ве шар­фов. На­де­ли на се­бя по вто­рой па­ре белья. Од­ну пор­тян­ку ис­поль­зо­ва­ли для об­шив­ки ва­ре­жек, а пор­тян­ки сде­ла­ли, рас­по­ров один из меш­ков.

Те­перь по­шли ве­се­лее впе­рёд, чувст­вуя, что ско­ро ми­ну­ем Сум­скую об­ласть. Оста­лось уже не бо­лее че­ты­рёх-пя­ти дней по­хо­да. Но, как на­зло, сле­ду­ю­щий день был без­ум­но вет­ре­ным и хо­лод­ным. Мой ле­вый бок и ру­ка на­столь­ко про­мёр­з­ли, что уже ни­ка­ким дви­же­ни­ем я не мог со­греть­ся. Зи­ма сви­ре­пе­ла с каж­дым днём.

Но са­мое горь­кое, что чем боль­ше у нас воз­ни­ка­ет труд­нос­тей и пре­пят­ст­вий в пу­ти, тем боль­ше мы с Мо­ро­зо­вым на­чи­на­ем пе­ре­ру­ги­вать­ся. У не­го рас­тя­же­ние в сги­бах пра­вой но­ги, по­это­му он идёт очень мед­лен­но, ме­ня же, на­обо­рот, хо­лод под­го­ня­ет. Всё вре­мя уско­ряю шаг, ина­че прос­то на хо­ду за­мёрз­ну. В сво­ей бо­ли Мо­ро­зов ви­нит иши­ас, ко­то­рый у не­го воз­ник год то­му на­зад. Го­во­рит, что тог­да из-за это­го иши­а­са ему при­шлось не­по­движ­но ле­жать два ме­ся­ца в боль­ни­це. Те­перь он бо­ит­ся, что этот са­мый иши­ас мо­жет опять об­ост­рить­ся. Я же убеж­дён и его ста­ра­юсь убе­дить, что ни­ка­кие бо­лез­ни, мо­жет быть, толь­ко за ис­клю­че­ни­ем ти­фа и вос­па­ле­ния лёг­ких, в пу­ти к нам не при­ста­нут, по­то­му что в ор­га­низ­ме в свя­зи с пе­ре­не­сён­ны­ми боль­ши­ми фи­зи­чес­ки­ми ли­ше­ни­я­ми вы­ра­бо­та­лось мно­го за­щит­ных ве­ществ, и вся­кие иши­а­сы нам те­перь ни­по­чём.

На вто­рой день пос­ле то­го как у хо­зя­ев, где мы в оче­ред­ной раз но­че­ва­ли, Мо­ро­зов по­па­рил но­ги и рас­тёр их жи­ром, опу­холь у не­го спа­ла, а боль на­по­ло­ви­ну умень­ши­лась. Мо­ро­зов ра­дост­но за­явил: «Зна­чит, это бы­ло рас­тя­же­ние, а не иши­ас!»

По­го­да уста­но­ви­лась по-на­сто­я­ще­му зим­няя: мо­роз­ная, но ти­хая. Мож­но ид­ти. Сёла глу­хие, нем­цы в них встре­ча­ют­ся ред­ко. Но о фрон­те ни­кто из мест­ных ни­че­го ска­зать не мо­жет.

В те­че­ние трёх дней идём боль­шим ов­ра­гом. Вни­зу по это­му са­мо­му ов­ра­гу про­те­ка­ет реч­ка, а по обо­им её бе­ре­гам сплош­ной ве­ре­ни­цей тя­нут­ся сёла. Идём по на­прав­ле­нию к го­ро­ду Ста­рый Оскол, меж­ду Кур­ском и Во­ро­не­жем. Даль­ше пой­дём на Елец, а по­том меж­ду Са­ра­то­вом и Куй­бы­ше­вом — на Че­ля­бин­ск. По­ка идём по Укра­и­не. Од­на­ко, ко­неч­но, пу­га­ет то об­сто­я­тельст­во, что впе­ре­ди нас ждёт на­сто­я­щая рус­ская зи­ма.

Про­хо­дим ряд сёл, где ещё во­об­ще не бы­ло нем­цев. Кол­хоз­ни­ки ещё жи­вут за­жи­точ­ной кол­хоз­ной жизнью. Нас уго­ща­ют пи­ро­га­ми, мо­ло­ком, мя­сом и ещё чем угод­но. На­се­ле­ние кол­хоз­но­го се­ла рас­спра­ши­ва­ет нас о по­ряд­ках, ка­кие ус­та­нав­ли­ва­ют нем­цы. Мы же про­шли боль­шой путь, и нам, ко­неч­но, есть что рас­ска­зать. Ха­рак­тер­ный слу­чай хо­чу опи­сать под­роб­но.

Бук­валь­но в каж­дом се­ле или ху­то­ре, где нам при­хо­дит­ся оста­нав­ли­вать­ся на ноч­лег, мы, ес­тест­вен­но, об­ща­ем­ся с мест­ны­ми жи­те­ля­ми. По-раз­но­му скла­ды­ва­ют­ся эти раз­го­во­ры, эти бе­се­ды. Но всё-та­ки за вре­мя на­ше­го пу­ти опре­де­лён­ный круг тем уже опре­де­лил­ся. Ча­ще все­го мы удов­летво­ре­ны тем, что нам го­во­рят мест­ные жи­те­ли, ра­ду­ет их не­на­висть к ок­ку­пан­там. В ре­зуль­та­те и с на­шей сто­ро­ны они по­лу­ча­ют под­держ­ку, укреп­ля­ет­ся их пат­ри­о­ти­чес­кий на­строй. Так и в этом се­ле на глу­хой до­ро­ге: если нем­цы по­явят­ся, то вряд ли най­дут, чем по­жи­вить­ся, не со­бе­рут мно­го про­дук­тов и во­об­ще бу­дут встре­че­ны так, как то­го за­слу­жи­ва­ет не­про­ше­ный гость, наг­лый за­хват­чик.

И всё же в сёлах на­хо­дят­ся та­кие ти­пы, ко­то­рые ждут и ра­ды при­хо­ду нем­цев. При­чём от­кры­то вы­ра­жа­ют своё на­стро­е­ние, своё от­но­ше­ние к со­вет­ско­му строю. Мне осо­бен­но боль­но, ведь я не сви­де­тель­ские по­ка­за­ния за­пи­сы­ваю, или чи­таю — я это слы­шу собст­вен­ны­ми уша­ми в сво­бод­ной, прос­той бе­се­де и те­перь по­ни­маю, сколь­ко мы ещё не убра­ли контр­ре­во­лю­ци­он­но­го эле­мен­та и при­гре­ли за па­зу­хой змей. То-то это­му бу­дет рад не­мец.

Вот ко­рот­ко, что мы услы­ша­ли во вре­мя од­ной встре­чи. За­шли мы в оче­ред­ную ха­ту, что­бы по­про­сить ог­ня при­ку­рить. Ха­та доброт­ная, чис­то убран­ная, стол за­сте­лен ска­тертью, хо­зяй­ка на­ряд­ная, с на­ми об­ра­ща­ет­ся веж­ли­во. Да­ёт спич­ку и тут же ин­те­ре­су­ет­ся, от­ку­да и ку­да мы идём и где встре­ча­ли нем­цев. Мы изо­бра­жа­ем удив­ле­ние и не­зна­ние и спра­ши­ва­ем: «А здесь они раз­ве ещё не бы­ли?» Мы ведь зна­ем, что нет, но нам слы­шать «нет, ещё не бы­ли» при­ят­нее лю­бой му­зы­ки. И пусть это пов­то­ря­лось бы хоть ты­ся­чу раз. Од­на­ко мы не по­ка­зы­ва­ем сво­е­го ис­тин­но­го ли­ца и от­но­ше­ния к ок­ку­пан­там.

На наш во­прос «а не бо­ят­ся ли хо­зя­е­ва нем­цев?» сле­ду­ет от­вет: «А че­го их бо­ят­ся? Ведь они, по­ди, не зве­ри ка­кие. Та­кие же лю­ди. Нам ведь кол­хоз-то вот где си­дит!» И хо­зяй­ка ру­кой про­ве­ла по шее. Мы хо­зяй­ке меж­ду про­чим за­ме­ти­ли, что не вид­но по об­ста­нов­ке в ха­те, что в кол­хо­зе им пло­хо жи­лось. По­хва­ли­ли мы её за чис­то­ту и уют. Хо­зяй­ка эту лесть при­ня­ла и да­вай рас­сы­пать­ся в по­хва­лах са­мой се­бе и му­жу. Ска­за­ла, что всё это они на­жи­ли сво­им тру­дом, а ведь их и рас­ку­ла­чи­ва­ли, и да­же вы­сы­ла­ли за пре­де­лы Укра­и­ны. Мы мол­ча слу­ша­ли и ки­ва­ли и воз­на­граж­де­ны бы­ли за это сыт­ным обе­дом. На про­ща­ние мы всё-та­ки рас­ска­за­ли хо­зяй­ке о том, как нем­цы ве­дут се­бя на ок­ку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии, при­ве­ли фак­ты на­си­лия и гра­бе­жа и по­со­ве­то­ва­ли всё же при­пря­тать про­дук­ты и одеж­ду. На это хо­зяй­ка за­яви­ла нам, что с ра­достью ждёт нем­цев, что со­би­ра­ет­ся встре­чать их с хле­бом-со­лью и ска­за­ла: «Скры­вать нам от них не­че­го, мы нем­цев не бо­им­ся, мы зна­ем, что как они при­дут, то бу­дет у нас зе­мель­ка и бу­дет лю­бой про­дукт».

Ушли мы, ко­неч­но, сы­тые, но и не ска­жу, что ве­сёлые. Шли и го­во­ри­ли, что та­ких вот ти­пов, как эта хо­зяй­ка-чис­тю­ля, в на­шей право­те луч­ше са­мих нем­цев ни­кто не убе­дит. Уж мы-то зна­ем, что с при­хо­дом фри­цев на­стро­е­ние у этой се­мей­ки кру­то из­ме­нит­ся. При­ме­ров то­му мы ви­де­ли столь­ко, что и не пе­ре­честь.

И на дру­гой день мы по­встре­ча­лись с по­доб­ным ти­пом кол­хоз­ни­ка, у ко­то­ро­го за­но­че­ва­ли.

Толь­ко мы за­шли в ха­ту и вы­го­во­ри­ли своё по­сто­ян­ное «раз­ре­ши­те пе­ре­но­че­вать», хо­зя­ин, чи­нив­ший са­по­ги за са­пож­ным вер­ста­ком, без за­пин­ки гром­ко от­ве­тил: «А по­че­му не­льзя? Мож­но! Раз­де­вай­тесь, грей­тесь, ме­с­та хва­тит». Мы да­же бы­ли не­мно­го оза­да­че­ны, что нам не при­шлось упра­ши­вать, что сра­зу так ра­душ­но встре­че­ны.

Толь­ко мы раз­де­лись, хо­зя­ин сра­зу при­сту­пил к рас­спро­сам: ви­де­ли ли мы по пу­ти нем­цев? ка­кие по­ряд­ки не­мец ус­та­нав­ли­ва­ет на за­хва­чен­ных тер­ри­то­ри­ях? а мно­го ли мы ви­де­ли нем­цев? а ка­ко­ва их си­ла? и так да­лее и то­му по­доб­ное.

На­ши уклон­чи­вые от­ве­ты да­ли нам воз­мож­ность про­щу­пать на­стро­е­ние хо­зя­и­на. По­ня­ли из его от­кро­вен­ных вы­ска­зы­ва­ний, что он так же ожи­да­ет нем­цев в на­деж­де по­лу­чить зем­лю в своё еди­но­лич­ное поль­зо­ва­ние, а ещё по­лу­чить воз­мож­ность за­ни­мать­ся кус­тар­ным про­из­водст­вом — са­пож­ни­чать. Го­во­рим с хо­зя­и­ном и за­ме­ча­ем, что он без­ого­во­роч­но нам ве­рит и, в за­ви­си­мос­ти от на­ших от­ве­тов и до­во­дов, ме­ня­ет своё мне­ние и по­зи­цию, да­же на кру­то про­ти­во­по­лож­ную пер­во­на­чаль­ной. Оце­нив, что нас с боль­шим вни­ма­ни­ем слу­ша­ет вся семья, мы ста­ли под­роб­но рас­ска­зы­вать о том, че­го на­смот­ре­лись по до­ро­ге: о гра­бе­жах, о мас­со­вых убийст­вах, обо всех тех страш­ных пре­ступ­ле­ни­ях, ка­кие не­мец тво­рит на ок­ку­пи­ро­ван­ной тер­ри­то­рии. Хо­зя­ин слу­шал, со­кру­шён­но ки­вал и каж­дый раз пос­ле оче­ред­но­го рас­ска­за по­во­ра­чи­вал­ся к хо­зяй­ке, сто­яв­шей в две­рях, сло­жив ру­ки на гру­ди, взма­хи­вал ру­кой и пов­то­рял: «Ты слы­шишь?! Ты ви­дишь, что тво­рят?!" А по за­вер­ше­нии на­ше­го рас­ска­за раз­ра­зил­ся це­лым мо­но­ло­гом: «Ну, раз он тво­рит та­кие на­си­лия, так бес­чинст­ву­ет, раз гра­бит и уби­ва­ет мир­ных жи­те­лей — зна­чит этот не­мец не ду­ма­ет здесь власт­во­вать, зна­чит ему здесь, на Укра­и­не, не бы­вать! Нет, ему тог­да здесь не быть! Что же он ду­ма­ет тог­да? Толь­ко огра­бить нас и уй­ти? Ведь огра­бить мож­но толь­ко один раз, а боль­ше поль­зы от это­го не по­лу­чит ни не­мец, ни мы, ко­неч­но».

Бе­се­да эта бы­ла ку­да как ожив­лён­ной. Ста­рик снял оч­ки, от­ло­жил в сто­ро­ну са­по­ги и да­вай го­ря­чо, по кос­точ­кам, раз­би­рать и ана­ли­зи­ро­вать при­во­ди­мые на­ми фак­ты. И тут же при­ки­ды­вать: что к че­му.

Во вре­мя бе­се­ды в ха­ту за­гля­нул за­каз­чик и по­ин­те­ре­со­вал­ся: не го­то­вы ли са­по­ги. Ста­рик, увле­чён­ный бе­се­дой, мах­нул на не­го ру­кой: «Зав­тра при­дёшь!» За­каз­чик по­спе­шил за­крыть дверь и уда­лить­ся.

Раз­го­вор пре­рва­ли толь­ко на вре­мя ужи­на, а по­том про­дол­жи­ли до две­над­ца­ти ча­сов но­чи. Ста­рик пол­ностью разо­ча­ро­вал­ся в нем­цах, но и не обер­нул­ся в окон­ча­тель­ные сто­рон­ни­ки со­вет­ской влас­ти.

Укла­ды­ва­ясь спать, мы с Мо­ро­зо­вым до­го­во­ри­лись ут­ром до­вес­ти ста­ри­ка «до ло­ги­чес­ко­го кон­ца». На сле­ду­ю­щий день Мо­ро­зов про­снул­ся ча­сов в шесть и до зав­тра­ка в те­че­ние трёх ча­сов про­дол­жал вес­ти со ста­ри­ком ожив­лён­ную бе­се­ду, всё на­прав­ляя его на путь ис­тин­ный.

Вот уже был го­тов зав­трак, за­кон­чи­ли бе­се­ду, и вдруг ста­рик на­дел ту­луп и от­пра­вил­ся, как он вы­ра­зил­ся, «гу­лять к со­се­дям». Ушёл, не­взи­рая на уго­во­ры хо­зяй­ки сна­ча­ла по­зав­тра­кать, а уж по­том от­прав­лять­ся «гу­лять по со­се­дям». День был празд­нич­ный — вос­кре­сенье.

Пос­ле хо­ро­ше­го зав­тра­ка хо­зяй­ка снаб­ди­ла нас «на до­рож­ку» го­ря­чи­ми пи­ро­га­ми, а их зять вы­звал­ся про­во­дить нас в ко­нец се­ла и по­ка­зать до­ро­гу. По пу­ти он нам рас­ска­зал, что ста­рик, его тесть, поль­зу­ет­ся в се­ле боль­шим ав­то­ри­те­том, и те­перь он всё услы­шан­ное от нас пе­ре­даст му­жич­кам, ко­то­рые, ни чер­та про нем­цев не зная, ожи­да­ют их с той же лжи­вой на­деж­дой, что ожи­дал до вче­раш­не­го дня ста­рик.


Про­дол­же­ние сле­ду­ет

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
Rubanova_obl_Print1_L.jpg
антология лого 300.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru