De profundis

Марк Ляндо

Воспоминания о Софии Губайдулине

Часть 2

 И вот, пос­ле окон­ча­ния сво­их «выс­ших об­ра­зо­ва­ний», она — в ло­не Ка­зан­ской «кон­сы», как она ее на­зы­ва­ла, а я Уни­вер­си­те­те, мы оба устре­ми­лись, ко­неч­но, в Моск­ву! Она — по­сту­пать в ас­пи­ран­ту­ру Мос­ков­ской кон­сер­ва­то­рии, а я? Сна­ча­ла, увы, в Пет­ро­за­вод­ск, сла­ва Бо­гу, как поч­ти от­лич­ник-вы­пуск­ник, по льгот­но­му на­зна­че­нию в гео­ло­ги­чес­кий фи­ли­ал АН СССР — от­ра­ба­ты­вать там, по за­ко­ну, це­лых три го­да! И вот явил­ся в го­ро­док на Оне­ге пред очи сек­ре­та­ря Гео­ло­ги­чес­ко­го от­де­ле­ния фи­ли­а­ла АН и за­ме­тил что он со­всем не в вос­тор­ге от мо­е­го по­яв­ле­ния. За­та­ив ды­ха­ние во­про­сил: «А я очень вам ну­жен…?" «Нет, до­ро­гой то­ва­рищ, со­всем нет!» — с по­лу­улыб­кой от­вет­ст­во­вал он. Ну, тог­да на­пи­ши­те мне от­каз­ную — чуть не за­во­пил я! И он не­мед­лен­но, дай ему Бог здо­ровья, сие под­пи­сал…! И так по­быв пол­дня в этом чуд­ном го­род­ке и по­лю­бо­вав­шись на ги­гант­ское озе­ро — от­был сна­ча­ла в Пи­тер, а по­том ту­да, к ней — в Моск­ву, в Моск­ву!

Гу­ляя до по­ез­да по Не­вско­му про­спек­ту в Пи­те­ре, я за­шел в по­лу­под­валь­ное ка­фе на ле­вой сто­ро­не, не­да­ле­ко от Мос­ков­ско­го вок­за­ла и взял со­си­сок с ту­ше­ной ка­пус­той и, Бо­же мой! Та­ких див­ных вкус­ней­ших со­си­сок я по­том не про­бо­вал ни­где и ни­ког­да! И лишь по­том узнал, что пос­леб­ло­кад­ный Пи­тер был на ка­кое-то вре­мя пе­ре­ве­ден властью на снаб­же­ние по ПЕР­ВОЙ КА­ТЕ­ГО­РИИ! Вот от­ку­да яви­лись в прос­той хар­чев­не та­кие вол­шеб­ные со­сис­ки!

В Моск­ве я жил сна­ча­ла у тет­ки Сар­ры, же­ны быв­ше­го дип­ло­ма­та в Гер­ма­нии Алек­сан­дра Гир­ш­фель­да, ко­то­рая, бла­го­да­ря зна­ком­ст­ву с мест­ным на­чаль­ни­ком ми­ли­ции, смог­ла сде­лать мне вре­мен­ную про­пис­ку в Моск­ве, и толь­ко лишь бла­го­да­ря ей я смог устро­ить­ся в Ред­ко­ме­талль­ную гео­ло­ги­чес­кую экс­пе­ди­цию на Плю­щи­хе! Со­ня же успеш­но сда­ла в ас­пи­ран­ту­ру и про­дол­жа­ла изу­чать ро­яль. Она жи­ла в об­ще­жи­тии «Кон­сы» в Дмит­ров­ском пе­ре­ул­ке, в са­мом цент­ре Моск­вы…

Она, по­гру­зив­шись в за­ня­тия со всей страстью, не жда­ла мо­е­го столь быст­ро­го по­яв­ле­ния. Мы сно­ва ока­за­лись вмес­те. И вот, на­ко­нец, мы за­ре­гист­ри­ро­ва­лись в со­вет­ском ЗАГ­СЕ и сым­про­ви­зи­ро­ва­ли скром­ней­шую «сту­ден­чес­кую» свадьбу — в об­ще­жи­тии, при­гла­сив двух ее со­се­док-му­зы­кантш из той же об­ща­ги… Я снял в кон­це кон­цов бо­ко­вую ком­нат­ку, по­де­шев­ле, в из­бе, в под­мос­ков­ном Пе­ре­дел­ки­но ря­дом с Го­род­ком со­вет­ских пи­са­те­лей, у ис­топ­ни­ка то­го под­ва­ла, где бы­то­ва­ла на­ша даль­не­вос­точ­ная экс­пе­ди­ция. Это бы­ла бо­ко­вуш­ка, с од­ной ба­та­ре­ей, я про­мер­зал зи­мой и к то­му же за­бо­лел жел­ту­хой, на­пив­шись из ка­ко­го-то бо­ча­га в Ка­зах­ста­не, в по­ле­вой ко­ман­ди­ров­ке. Еле вы­брал­ся из этой хво­рос­ти, пе­ре­ехав уже в теп­лую бо­ко­вуш­ку, к пья­ни­це-сле­са­рю изо­бре­тав­ше­му су­шил­ку для це­лин­но­го зер­на, с ко­ей без­ус­пеш­но он бро­дил по ми­нис­тер­ским ка­би­не­там.

Это бы­ла стран­ная жизнь. Же­на по суб­бо­там при­ез­жа­ла ко мне, бла­го от Ки­ев­ско­го вок­за­ла бы­ло ру­кой по­дать и оста­ва­лась но­че­вать. В вос­кре­сенье мы гу­ля­ли по хол­мам и ле­сам Пе­ре­дел­ки­но. По ре­чуш­ке, ко­то­рую мы на­зы­ва­ли «Фа­це­лия» — от чуд­ной про­зо-по­эмы Ми­ха­и­ла При­шви­на, по мо­ти­вам ко­ей я на­пи­сал текст для Со­ни­но­го во­каль­но­го цик­ла, не­обык­но­вен­но пе­ву­че­го, ве­сен­не­го. Он ис­пол­нял­ся как-то в гос­тях у вдо­вы При­шви­на, в пи­са­тель­ском до­ме на­про­тив Треть­я­ков­ской га­ле­реи! И я да­же по­лу­чил за свой текст один из сво­их весь­ма ред­ких го­но­ра­ров — руб­лей 150 че­рез пол­де­сят­ка лет! Вот не­сколь­ко строк из При­швин­ской ФА­ЦЕ­ЛИИ, от ко­то­рой за­зву­чал тот во­каль­ный цикл:

«…

— А бы­ла ли у вас, — спро­сил он,- ког­да-ни­будь своя Фа­це­лия?

— Как так? — изу­мил­ся я.

— Ну да, — пов­то­рил он, — бы­ла ли она?

Я по­нял и от­ве­тил, как по­до­ба­ет муж­чи­не, что, ко­неч­но, бы­ла, что как же ина­че…

— И при­хо­ди­ла? — про­дол­жал он свой до­прос.

— Да, при­хо­ди­ла…

— Ку­да же де­лась-то?

Мне ста­ло боль­но. Я ни­че­го не ска­зал, но толь­ко слег­ка ру­ка­ми раз­вел, в смыс­ле: нет ее, ис­чез­ла. По­том, по­ду­мав, ска­зал о Фа­це­лии:

— Как буд­то но­че­ва­ли си­ние пти­цы и оста­ви­ли свои си­ние перья.

Он по­мол­чал, глу­бо­ко вгля­дел­ся в ме­ня и за­клю­чил по-сво­е­му:

— Ну, зна­чит, боль­ше она уже не при­дет. И, огля­дев си­нее по­ле фа­це­лии, ска­зал:

— От си­ней пти­цы этой ле­жат толь­ко си­ние пе­рыш­ки…»

Ре­чуш­ка Се­тунь ви­лась вдоль сос­но­во­го хол­ма, где бы­ло из­вест­ное пе­ре­дел­кин­ское клад­би­ще со зна­ме­ни­ты­ми мо­ги­ла­ми, а за ним ста­рый храм ря­дом с ре­зи­ден­ци­ей са­мо­го пат­ри­ар­ха Мос­ков­ско­го! Мы зна­ко­ми­лись с «мо­ло­ды­ми да­ро­ва­ни­я­ми», то бишь со сту­ден­та­ми Лит­ву­за мос­ков­ско­го, жив­ши­ми тут же по двум-трем да­чам пи­са­тель­ско­го го­род­ка, пре­вра­щен­ны­ми в об­ще­жи­тия. Слу­ша­ли их опу­сы. Не пом­ню — чи­тал ли я им я свои, хо­тя та­ко­вые вре­ме­на­ми по­яв­ля­лись. Где-то, ря­дом в од­ной из дач, жил мой ку­мир тог­даш­ний — Бо­рис Пас­тер­нак, книж­ку ко­то­ро­го я та­ки ута­щил у мо­ей тет­ки из биб­лио­те­ки Гир­ш­фель­да, ко­то­рый лю­бил ли­те­ра­ту­ру и ког­да-то об­щал­ся да­же с Ро­ме­ном Рол­ла­ном, сек­ре­тар­ст­вуя в на­шем по­сольст­ве в Па­ри­же. Пас­тер­на­ком я тог­да бре­дил и знал наиз­усть не­ма­ло сти­хов из яр­чай­шей его кни­ги «Сест­ра моя жизнь». И ме­ня под­мы­ва­ло сту­пить на по­рог его да­чи и про­честь мои роб­кие риф­мо­ван­ные опы­ты, но нет… Не ре­шил­ся и, на­вер­ное, пра­виль­но. Хо­тя, кто ска­жет?…

Пос­ле ра­бо­че­го дня я воз­вра­щал­ся до­мой на элек­трич­ке с Ки­ев­ско­го вок­за­ла и шел по до­ро­ге к по­сел­ку по ал­лее ми­мо тем­ных ве­чер­них со­сен и клад­би­ща иног­да с ка­ким-ни­будь сту­ден­том Лит­ву­за. Мы бе­се­до­ва­ли о по­э­зии и о мно­гом дру­гом. Од­наж­ды это ока­зал­ся не­вы­со­кий пар­ниш­ка с вос­точ­ным ли­цом. Он ока­зал­ся чу­ваш и его зва­ли Ге­на Ли­син. Ока­за­лось, что он бы­вал не раз на да­че у Бо­ри­са Пас­тер­на­ка, и тот одоб­рял его вир­ши. По­том Ге­на вы­рос в весь­ма яр­ко­го аван­гар­дист­ско­го по­эта. Его вы­гна­ли из Лит­ву­за за лю­бовь к Пас­тер­на­ку и за вы­ступ­ле­ние в его за­щи­ту пос­ле пуб­ли­ка­ции ро­ма­на «Док­тор Жи­ва­го». А мно­гие лю­би­те­ли по­э­зии узна­ли мо­е­го зна­ко­мо­го под име­нем Ген­на­дий Ай­ги. По­том слу­чи­лось так, что Со­ня на­пи­са­ла во­каль­ный цикл на его сти­хи, ко­то­рые в на­ча­ле 70-х го­дов из­дал в Сам­из­да­те мой друг Сер­гей Быч­ков. То­мик «Из­бран­но­го» по­пал в ру­ки к Со­не, и она всерь­ез за­ин­те­ре­со­ва­лась его сти­ха­ми. А мне из то­го дав­не­го раз­го­во­ра на тем­ной зим­ней до­ро­ге за­пом­ни­лись сам­из­дат­ные тог­да еще стро­ки Пас­тер­на­ка, ко­то­рые тог­да Ге­на мне по­ве­дал:

«Ду­ша моя, пе­чаль­ни­ца
О всех в кру­гу мо­ем,
Ты ста­ла усы­паль­ни­цей
За­му­чен­ных живь­ем.
Те­ла их баль­за­ми­руя,
Им по­свя­щая стих,
Ры­да­ю­щею ли­рою
Опла­ки­вая их,
Ты в на­ше вре­мя шкур­ное
За со­весть и за страх
Сто­ишь мо­гиль­ной ур­ною,
По­ко­я­щей их прах…»

На­ко­нец, нам с Со­ней. с по­мощью мо­е­го от­ца, став­ше­го ка­зан­ским про­фес­со­ром уда­лось по­стро­ить не­боль­шой сбор­ный «фин­ский» до­мик на дач­ном участ­ке в То­ми­ли­но, чу­дом со­хра­нив­шим­ся за вре­мя вой­ны, ког­да мы жи­ли «вы­ко­вы­рян­ны­ми» в Ка­за­ни. Да­ча на­ша быв­шая сго­ре­ла от за­жи­га­тель­ной бом­бы, как рас­ска­зы­ва­ли на­ши со­се­ди, хо­тя воз­мож­но, ее прос­то разо­бра­ли на дро­ва. Кто зна­ет? Квар­ти­ру на Рож­дест­вен­ском буль­ва­ре за­бра­ли эн­ке­вэдеш­ни­ки — пос­ле аре­с­та мо­е­го де­да и на­ше­го отъ­ез­да в Ка­зань… И вот мы вдво­ем с же­ной ока­за­лись в том са­мом То­ми­ли­но, в сво­ем до­ме, где я и жи­ву по сию по­ру. Со­ня пос­ле окон­ча­ния ас­пи­ран­ту­ры в мос­ков­ской «Кон­се» ста­ла сво­бод­ной со­чи­ни­тель­ни­цей и пе­ре­еха­ла в То­ми­ли­но, я же лет­ни­ми и осен­ни­ми ме­ся­ца­ми мо­тал­ся по экс­пе­ди­ци­ям. Жи­ли мы вмес­те толь­ко зи­мой в про­ду­ва­е­мом все­ми вет­ра­ми до­миш­ке, со­гре­вав­шим­ся во­до­грей­ным кот­лом. Он, как не­кий Мо­лох, еже­час­но тре­бо­вал уголь­ной или тор­фя­ной пи­щи. Со­ня со­гре­ва­лась зву­ка­ми ро­я­ля.

У нас ро­ди­лась дочь На­дя, ко­то­рую Со­ня че­рез год от­пра­ви­ла к сво­ей ма­те­ри и от­цу — в Ка­зань от на­ше­го убо­го­го бы­та, а глав­ное, ей на­до бы­ло за­ни­мать­ся… Она ста­ла за­ра­ба­ты­вать на му­зы­ке к филь­мам, ибо ее но­ва­тор­ские опы­ты в ду­хе Шён­бер­га, Аль­ба­на Бер­га, Бу­ле­за не при­ни­ма­лись со­вет­ской му­зы­каль­ной об­щест­вен­ностью. У нее уже бы­ва­ли стыч­ки с пе­да­го­га­ми, стре­мя­щи­ми­ся как-то пе­ре­ина­чить ее устрем­ле­ния на свой сал­тык. И тут она яви­ла свой осо­бый ха­рак­тер. Од­наж­ды про­изо­шла стыч­ка с пе­да­го­гом Ша­по­ри­ным. Сту­ден­ты на­зы­ва­ли его «ШЭ­ПЭ!» Она в сле­зах за­яви­ла мне: «Я убью его! Возь­му то­пор и за­руб­лю!.." Гля­дя на свер­ка­ю­щие гла­за и сжа­тый рот и ис­пы­тав мгно­вен­ный ужас я по­нял: «Мо­жет!» И вся­чес­ки по­ста­рал­ся от­го­во­рить ее.

Еще вспо­ми­на­ет­ся слу­чай, ког­да бу­ду­чи в Ка­за­ни на да­че ее ро­ди­те­лей, у озе­ра Ка­бан, в даль­нем кон­це на ме­ня на­па­ла груп­па рос­лых па­ца­нов. Оч­ка­ми, я что ли я им не по­нра­вил­ся или де­нег хо­те­ли? Уже не пом­ню! Я от­ма­хи­вал­ся, пы­та­ясь ни за что не упасть — за­бьют ведь но­га­ми! Я не за­ме­тил, как она вдруг ис­чез­ла, и че­рез не­сколь­ко ми­нут — как тот мон­голь­ский всад­ник, при­мча­ла на мо­то­цик­ле за спи­ной пат­руль­но­го мен­та. Па­цанье мгно­вен­но раз­бе­жа­лось. Да, на­вер­ное, в тот миг она спас­ла ме­ня от из­ряд­ных уве­чий!

Но жизнь по­сте­пен­но нас раз­во­ди­ла. В То­ми­ли­но зи­ма и хо­лод… сне­га вы­ше за­бо­ров по­сел­ка, го­тов­ка на ке­ро­син­ке, вед­ро вмес­то уни­та­за, страш­ный про­жор­ли­вый мо­лох-ко­тел… А у нее му­зы­ка, му­зы­ка, увле­кав­шая ее все боль­ше. Моск­ва, кон­церт­ные за­лы. Но, увы, к ве­че­ру — воз­вра­ще­ние опять в То­ми­ли­но. А от стан­ции ред­ко хо­ди­ли ав­то­бу­сы до на­ше­го по­сел­ка. Час­то ей уже от ме­ня ни­че­го не на­до бы­ло — ей до­ста­ва­ло ро­я­ля. Ба­со­вые или вы­со­кие зву­ки не­слись сквозь тон­кие сте­ны сквозь мою ком­на­ту, про­нзая мою ду­шу. Дом зву­чал как ог­ром­ный ре­зо­на­тор. Или она пи­са­ла и пи­са­ла свои му­зы­каль­ные иеро­гли­фы на боль­ших лис­тах нот­ной бу­ма­ги…

А как же лю­бовь? К со­жа­ле­нию, в ред­кие мо­мен­ты бли­зос­ти уже воз­ни­ка­ла хо­лод­ность. Эрос? Мы пре­да­ва­лись раз­но­об­ра­зию в нем. Но… Или я так и не смог про­бу­дить в ней жен­щи­ну? Или, как мне, ка­за­лось вся ее страст­ность и не­ук­ро­ти­мость ухо­ди­ли в му­зы­ку… А, мо­жет быть, муж­ско­го на­ча­ла в ней бы­ло боль­ше, чем жен­ско­го? Ведь боль­шинст­во ком­по­зи­то­ров в ис­то­рии му­зы­ки все-та­ки муж­чи­ны? Как ре­жис­се­ры или ди­ри­же­ры? Кто зна­ет?.. Я не спал но­ча­ми в тос­кли­вых ду­мах. Как-то я ска­зал ей с го­речью: «В каж­дой тво­ей но­те — кап­ля мо­ей кро­ви." Умом я по­ни­мал. что мы рас­ста­ём­ся, но му­ка, увы, не ста­но­ви­лась мень­ше. Мы вдво­ем по-преж­не­му иног­да хо­ди­ли на кон­цер­ты, на вы­став­ки аван­гард­ных ху­дож­ни­ков. Чи­та­ли вмес­те по­тря­са­ю­ще­го " Док­то­ра Фа­ус­ту­са» То­ма­са Ман­на о тра­ги­чес­кой судь­бе ком­по­зи­то­ра, пре­дав­ше­го­ся Ме­фис­то­фе­лю…

Как-то при­шли со зна­ко­мы­ми в ком­нат­ку ба­ра­ка Оска­ра Ра­би­на в Ли­а­но­зо­во — и на­всег­да за­пом­ни­ли его ра­бо­ты. Бы­ли од­наж­ды в рес­то­ра­не «Пра­га» в му­зы­каль­ной ком­па­нии с «Мит­ри­чем» — Дмит­ри­ем Шос­та­ко­ви­чем. Не­за­бы­ва­е­мая встре­ча! Она рас­ска­зы­ва­ла, как Шос­та­ко­вич, про­слы­шав о том, что иные муз­пер­со­ны на­зы­ва­ют ее му­зы­каль­ные опу­сы «не­пра­виль­ны­ми», ска­зал ей: «А вы пи­ши­те эту свою не­пра­виль­ную му­зы­ку!» Од­наж­ды, уже пос­ле окон­ча­ния ею Кон­сер­ва­то­рии, я сыг­рал не­ма­лую роль в ее даль­ней­шей жиз­ни: она бы­ла обя­за­на по тог­даш­ним за­ко­нам от­ра­бо­тать три го­да муз­пе­да­го­гом в про­вин­ции. Это, ко­неч­но, бы­ло бы сло­мом ее ком­по­зи­тор­ской карь­е­ры. Все же ре­во­лю­ции в ис­то­рии и в ис­кус­ст­ве про­ис­хо­дят в сто­ли­цах. Она си­де­ла по-ин­дий­ски на кро­ва­ти в на­шей боль­шой ком­на­те, об­ли­ва­ясь сле­за­ми, се­туя на судь­бу…

Что де­лать? И я ре­шил от­пра­вить­ся в Моск­ву на при­ем к тог­даш­не­му ми­нист­ру куль­ту­ры — Фур­це­вой. Хо­ди­ли слу­хи о ее не­ко­то­ром ли­бе­ра­лиз­ме. И вот я си­жу в ее при­ем­ной в особ­ня­ке мо­де­он на Не­глин­ке. В оце­пе­не­нии жду при­ема. Вхо­дит с ули­цы весь­ма со­лид­ная да­ма в до­ро­гом ме­хо­вом ман­то. Не ми­нистр, но, ви­ди­мо, ее за­мес­ти­тель. Ме­ня про­сят вой­ти в ка­би­нет. И вот я за­во­жу речь о весь­ма та­лант­ли­вой и пер­спек­тив­ной сво­ей же­не. О том, что в де­рев­не мо­жет сник­нуть ее та­лант и что это бу­дет боль­шая по­те­ря для на­шей му­зы­ки. Что-то еще я нес, уже не пом­ню. И вот да­ма то ли ку­да-то по­зво­ни­ла, то ли под­пи­са­ла мое за­яв­ле­ние, и Со­ня оста­лась в Моск­ве!

Меж тем, она ста­ла по­лу­чать ка­кие-то день­ги за му­зы­ку к филь­мам и оста­ви­ла на­ше То­ми­ли­но. Я остал­ся один, спа­са­ясь толь­ко сти­ха­ми… Она сня­ла уют­ную ком­нат­ку на но­вом тог­да Ле­нин­ском про­спек­те, на пер­вом эта­же с ле­сен­кой пря­мо на тро­туар про­спек­та. Иног­да я ту­да к ней за­бре­дал. Как-то в элек­трич­ке я сел за пись­мен­ный сто­лик, ко­то­рый вез че­ло­век, с ко­то­рым сра­зу за­вя­зал­ся раз­го­вор. Он ока­зал­ся то­же из То­ми­ли­но, и я по­мог ему сто­лик тот до­та­щить до его до­ма. Он был жур­на­лис­том-за­оч­ни­ком МГУ, пи­шу­щим и сти­хи и за­нят­ные рас­ска­зи­ки. Его зва­ли Бо­рис Пет­ров. Я сдру­жил­ся с ним и его мест­ны­ми друзь­я­ми, что мне силь­но по­мо­га­ло в мо­ей оди­но­кой жиз­ни сре­ди вьюг и по­лей.

А од­наж­ды ко мне по­сту­ча­лась Та­ма­ра Ста­ро­дуб­це­ва, ху­дож­ни­ца и по­этес­са, лю­бов­ни­ца мо­е­го дру­га по­эта Ана­то­лия Леонть­е­ва. И вся в сле­зах. Их вы­гна­ла хо­зяй­ка из ком­на­ты, ко­то­рую они сни­ма­ли, и Ана­то­лий воз­вра­тил­ся в свою семью. А ей по­со­ве­то­вал по­ехать ко мне в То­ми­ли­но. Плот­ная, стри­жен­ная под маль­чиш­ку дев­чон­ка с вы­пук­лы­ми чер­ны­ми «па­ра­бо­ли­чес­ки­ми» гла­зи­ща­ми ху­дож­ни­цы, из-под смоль­ной чел­ки — она оста­лась у ме­ня на не­де­лю или две.

Мы с ней го­ня­ли на лы­жах по по­лям и во­круг по­сел­ка, и я, оди­но­кий, увлек­ся ей, но, увы, она не мог­ла за­быть сво­е­го Ана­то­лия… И ско­ро ис­чез­ла. А за­чем я тут вспом­нил о ней? А по­то­му, что по ее со­ве­ту кру­то из­ме­ни­лась моя жизнь.

Она по­со­ве­то­ва­ла мне со сво­и­ми вир­ша­ми не си­деть оди­но­ко в по­лях, а от­пра­вить­ся в не­кое Литобъ­еди­не­ние при га­зет­ке — мно­го­ти­раж­ке «Зна­мя стро­и­те­ля» в цент­ре Моск­вы на Да­е­вом пе­ре­ул­ке, впа­да­ю­щем в Сре­тен­ку — все ме­с­та мо­е­го дет­ст­ва! И вот я дви­нул­ся ту­да. В прос­тор­ной ком­на­те ре­дак­ции, в до­ме мо­дер­на на­ча­ла ХХ ве­ка к ве­че­ру со­бра­лась не­боль­шая групп­ка мне по­доб­ных раз­ных воз­рас­тов и сор­тов от со­всем мо­ло­дых да­ро­ва­ний — до со­лид­ных му­жи­ков и да­же од­но­го глу­бо­ко­го ста­ри­ка с дом­брой! Это «стран­ное со­об­щест­во», ко­то­рое так на­рек за­бред­ший сю­да как-то «жур­на­лер» из «Па­ри матч», воз­глав­лял рос­лый оч­ка­с­тый мэтр, чем-то на­по­ми­нав­ший Ма­я­ков­ско­го. Я лю­без­но был при­гла­шен им огла­сить свои сти­хо­опы­ты и встре­тил не­ко­то­рое по­ни­ма­ние. И, ко­неч­но, я всту­пил в этот ан­дег­ра­унд­ный «Са­док», как я его по­том на­звал, и жизнь моя дви­ну­лась в ином на­прав­ле­нии… Мэтр наш име­но­вал­ся Эд­мунд Иод­ков­ский — жур­на­лист и по­эт, ав­тор из­вест­ных тог­да пе­сен, вы­шиб­лен­ный из офи­ци­аль­ной ли­те­ра­ту­ры за дерз­кую статью про­тив не­ко­е­го важ­но­го со­вет­ско­го ли­те­ра­тур­но­го стол­па.

Вот мой вирш в его па­мять:

 


Эд­мун­ду Иод­ков­ско­му


…А Бы­тие все так­же не­до­ступ­но


Гер­ман Гес­се


Ну, что же…
Мы не смог­ли пе­ре­вер­нуть ми­ра.
И вот, в не­до­сти­жи­мые за­ка­ты мы ухо­дим
хо­лод­ны­ми по­ля­ми.

В ду­хов­но­си­ян­ные ми­ры Пла­то­на,
В воз­вы­шен­ные безд­ны
Май­сте­ра Эк­хар­та,
В сто­ло­вер­че­ния и мо­лит­вы.
И, увы, в ал­ко­го­ли…
Мы обу­ча­ем­ся тай­нам люб­ви
По древ­не­ин­дий­ским трак­та­там,
Бро­са­ем­ся в йо­гу,

Ды­шим или не ды­шим по этой сис­те­ме,
Слов­но пы­та­ясь как-то умес­тить­ся
В этой, вы­тал­ки­ва­ю­щей нас,
Се­мей­ной, слу­жеб­ной
и вся­кой иной жиз­ни!

И, что­бы кровь, при­ли­вая к го­ло­ве,
Вы­мы­ва­ла от­ту­да бре­ды,
Вос­по­ми­на­ния о не­уда­чах,
Тос­ку оди­но­чест­ва
И страх смер­ти —

Мы ста­но­вим­ся на го­ло­ву
И, о Эв­ри­ка! —
Мир пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся —
Как про­с­ты ге­ни­аль­ные ре­ше­ния!

Впро­чем,
не­ис­по­ве­ди­мы пу­ти Ис­ти­ны…

Баннер Литературно.jpg
Литбюро Натальи Рубановой_илл..jpg

ЛИТЕРАТУРНОЕ БЮРО НАТАЛЬИ РУБАНОВОЙ

 

  • Прозаики

  • Сценаристы

  • Поэты

  • Драматурги

  • Критики

  • Журналисты

 

Консультации
по литературному
письму

 

Помощь в издании книг

 

Литагентское
сопровождение
авторских проектов

покровский собор.jpg
серия ЛБ НР Дольке Вита_Монтажная област
антология лого 300.jpg

 Для рукописей и предложений: vtornik2020@rambler.ru